Текущее время: Октябрь 17th, 2018, 2:42 pm




 Страница 1 из 1 [ Сообщений: 7 ] 
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Рабинович М.Г.
СообщениеДобавлено: Январь 16th, 2010, 2:14 am 
Гуру Карательной Реконструкции
Аватара пользователя

Зарегистрирован: Ноябрь 28th, 2009, 8:41 pm
Сообщения: 1206
Откуда: Оттава
Имя: Олег Шиндлер
Интересующие направления: Доспехи и Оружие
Боевая ориентация: Боевой
Боевые предпочтения: Бугурт
"Очерки материальной культуры русского феодального города"
очерк

2
ГОРОДСКОЙ КОСТЮМ
Мало что так характеризует человека, окружающую его среду, общество, в котором он живет, как костюм, манера одеваться. Недаром старинная пословица говорит, что «по платью встречают». В русских феодальных городах одежда имела свою оригинальную историю, которой и посвящен настоящий очерк.

МАТЕРИАЛ
ПРЕДМЕТЫ ОДЕЖДЫ
КОСТЮМ КАК ЦЕЛОЕ
ОДЕЖДА В СЕМЬЕ И В ОБЩЕСТВЕ

Распространенное среди исследователей мнение, что городская одежда – это «завтрашний день» одежды сельского населения, можно понимать и так, что крестьянский костюм – это «вчерашний день» городского костюма. В самом деле, если не принимать в расчет одежду производственную, специально приспособленную для сельскохозяйственных работ или для работы в мастерских и на фабриках, то повседневное и праздничное платье горожан в период феодализма генетически теснейшим образом связано с народным костюмом, сложившимся в отдаленные времена, когда и городов-то еще не было.
Вместе с тем в течение всего рассматриваемого нами периода можно проследить появление в городах и распространение из них в сельские местности разнообразных новшеств, существенно изменявших традиционную одежду и создававших в манере одеваться новые традиции. Здесь можно увидеть как бы догоняющие друг друга волны. Не успевало одно новшество достигнуть глухих деревенских уголков, как из города уже направлялось ему вдогонку другое новомодное явление. Тут были и местные моды, и моды «международные» – взаимные влияния передавались через многие города и страны.
Важнейшим фактором изменения одежды было классовое и имущественное расслоение, которое в городах шло несравненно сильнее и быстрее, чем в деревне. С этим было связано и появление специалистов-мастеров, изготовлявших ткани, одежду и обувь и, конечно, вносивших много нового как в технику производства, так и в разработку фасонов и видов. Они занимали значительное (зачастую даже первое) место среди городских ремесленников, составляя обычно около трети, а то и половину их всех (Рабинович, 1978а, с. 38 – 40).
Одежду ценили. Берегли. Передавали по наследству. Многократно чинили и даже совсем изношенную не бросали, а употребляли на заплаты, на тряпки и т. п. «Хозяина нет – все под-ворники», – говорили в середине прошлого столетия о вконец изношенном, донельзя заплатанном платье (г. Дедюхин Пермской губ. – АГО29, №34, л.2). На городском рынке можно было купить поношенную и чиненую одежду и обувь.
В погребениях одежда и обувь полностью сохраняются редко.
Благодаря всему этому до нас дошло чрезвычайно мало реалий – подлинных предметов одежды, и мы вынуждены говорить о многом лишь предположительно, опираясь больше на упоминания и изображения.

МАТЕРИАЛ
Ткани. Меха.
Кожа. Лыко.
Кора. Корни.
Войлок
Традиционный народный костюм в эпоху первобытнообщинного строя и раннего феодализма делали из материалов, производившихся в самом хозяйстве. Первоначально это были шерсть домашних животных, шкуры и меха, кожа, лыко и древесная кора, позднее – с развитием земледелия – также льняные и конопляные ткани (Левашова, 1959а). К началу рассматриваемого нами периода ткани домашнего производства уже преобладали.

ТКАНИ
На первых этапах развития городов это положение, по-видимому, мало изменилось. Рядовые горожане сами пряли шерсть и лен, ткали из нитей материи – грубое сукно и холст, кроили и шили платье. В более зажиточных домах это делали слуги. О домашнем прядении и ткачестве говорят находки в культурном слое древних русских городов большого количества пряслиц – грузиков для веретен, а также самих веретен, гребней и донцев прялок, юрков для снования ниток, частей ткацкого (преимущественно горизонтального) стана, по большей части – деревянных, реже – костяных (Колчин, 1968, с. 66; Рабинович, 1964, с. 278 – 280). Эти находки относятся как к начальному этапу существования городов (IX – XIII вв.), так и ко временам более поздним (до XVI – XVII вв.).
Нужно сказать, что и на раннем этапе существования городов горожане сделали важный вклад в развитие прядения и ткачества, введя вместо глиняных и костяных каменные грузики для веретен – пряслица. Их изготовляли преимущественно на юге, на территории современной Украины (на Волыни и в среднем Поднепровье), где имелись залежи удобного для этих поделок материала – розового шифера; оттуда коробейники разносили пряслица по всей тогдашней Руси (Рыбаков, 1948, с. 189 – 202). Видимо, это городское нововведение было сразу и очень охотно принято деревенскими пряхами, и производство расширилось. Кроме Овруча и Киева пряслица делали в XII – XIII вв., например, и в Суздале, куда привозили овручский шифер (Седова, 1975, с. 47).
Домотканые материи: грубое сукно – сермяга, опона, грубое полотно (толстина, частина, усчина, позже хам), еще более толстая ткань из льняного или посконного волокна – вотола (Поппэ), – долгое время шли на одежду рядовых горожан, которые в этом почти не отличались от окрестного сельского населения.
Известны и тонкие ткани местного изготовления – шерстяная волочень, беленые полотняные – бель и понява, бывшие в обиходе более зажиточных горожан. Однако уже в первый намеченный нами период, до XIII в., в городах были и более роскошные ткани, привозившиеся издалека: шелковые вышитые паволоки или золотные аксамиты – по большей части византийской работы. Они шли преимущественно на одежду феодалов и их окружения. Но и зажиточные горожане, иногда даже крестьяне могли позволить себе украсить головной убор или одежду такой дорогой тканью. Об этом говорят археологические находки подобных тканей, иногда с местной вышивкой, как в курганах, так и на древних городских кладбищах при церквах, причем не только возле крупных центров тогдашней Руси – Киева, Чернигова, Великого Новгорода, Смоленска, Суздаля, Рязани, но и в маленьких городках, какими были Москов или Ярополчь Залесский (Арциховский, 1948, с. 250 – 252; Монгайт, 1955, с. 171; Шеляпина, с. 54; Седова, 1975, с. 42).
Со временем ввоз иноземных тканей расширялся. Анализ фрагментов материи, найденных при раскопках в Новгороде Великом в слоях XIII – XV вв., показал, что шерстяные ткани были в этом городе различного происхождения. Больше всего было по-прежнему домотканого местного сукна. Но найдены также сукна из шерсти испанских мериносов, английских тонкорунных и толсторунных овец. Первые попадали в Новгород сложным путем: из испанской шерсти их ткали фландрские ткачи, а привозили в Новгород, по-видимому, ганзейские купцы. Вторые ввозились непосредственно из Англии; были и голландские сукна (Арциховский, 1970, с. 281 – 282). Ввоз фландрских сукон был, видимо, настолько постоянным, что кусок такой материи был даже обычным подарком в определенных случаях. Так, купец, вступавший в XII или XIV в. в главную новгородскую торговую гильдию («Иваньское купечество»), должен был, помимо денежного «членского взноса», еще поднести тысяцкому «сукно ипь-ское», Т; е. ипрское, привезенное из фландрского города Ипра (УИО, с. 161). Великий Новгород, конечно, был в XIII – XV вв. в привилегированном положении; его торговые связи были, пожалуй, самыми широкими. В этом отношении с ним мог сравниться разве его «младший брат» Псков. Другие города, даже крупные торговые центры, вероятно, не имели такого разнообразного выбора товаров, но и там были привозные материи. Города юга и юго-востока Руси, может, быть, раньше других получали материи восточной работы, которые в Новгород попадали уже оттуда, хотя был и непосредственный привоз из Средней Азии, Крыма и даже далекого Афганистана. Так, шелк привозили из Крыма, возможно, те самые «гости-сурожане», которые так охотно селились в XIV – XV вв. в Москве (Сыроечковский, с. 12). Новгородские берестяные грамоты упоминают зендянь, или зендень, – хлопчатобумажную ткань, производившуюся в сел. Зандгна неподалеку от Бухары (Арциховский, 1970. с. 281).










Источники XVI – XVII вв. называют более двадцати видов шелковых (камка, китайка, атлас, паволока, объярь, хамьян и др.) и бумажных (бязь, кумач, киндяк, миткаль, сарапат, сатынь и др.) материй, привозившихся в основном с Востока – из Китая, Индии, Ирана, Турции, Крыма, Закавказья, Средней Азии. Шерстяные же материи привозились главным образом из Западной Европы – из Англии, Франции, Италии, Фландрии, Брабанта, германских княжеств. Упоминается свыше 30 сортов одного только сукна (аглицкое, лундыш, французское, скорлат, фряжское, лимбарское, брабантское, ипрское, куфтерь, брюкиш, амбургское, четское, шебединское, зуфь, греческое и др.). Как видим из самих названий, лишь отдельные сорта шерстяных материй (например, зуфь) ввозились из стран Востока. Художники в XI – XIII вв. изображали знатных людей обычно в одежде из византийских, грабских и иранских тканей (Арциховский, 1948, с. 250 – 259).
Дорогие сукна, шелка и пр. шли, конечно, на одежду людей зажиточных, рядовые же горожане и во второй период продолжали одеваться преимущественно в ткани местного производства, но уже далеко не всегда в домотканину. Среди археологических находок XIII – XV вв. попадаются даже в таких крупных городах, как Москва и Новгород, части прялок, но количество их со временем уменьшается, а пряслица встречаются довольно редко, притом не шиферные, а глиняные, иногда сделанные из стенки сосуда. Видимо, прядение и ткачество еще оставались как домашние занятия (в особенности в малых городах), но производство шерстяных и льняных материй стало уже делом специалистов-ремесленников. Об этом говорят находки в Новгороде прекрасно вытканных ажурных шерстяных тканей (Арциховский, 1970, с. 281) и льняных материй особого плетения. Б. А. Колчин обратил внимание на то, что с развитием ремесленного производства тканей производительность труда ремесленников повысилась в основном за счет упрощения плетения нитки (Колчин, 1975, с. 34). Л. В. Черепнин находит в новгородских берестяных грамотах указания о разделении труда между ткачихой и белильщией, считая, что сотканные в городе холсты могли белиться где-то в сельской местности (Черепнин, 1969, с. 264).
Беленый холст еще в древности очень широко использовался для летней одежды. Византийский император Иоанн Цимисхий, описывая внешность киевского князя Святослава Игоревича, не забыл сказать, что одежда на нем была «белая, ничем от других не отличающаяся, кроме чистоты» (Цит. по: Арциховский, 1948, с. 243 – 244). Известные замечания летописи о простоте быта этого князя позволяют предположить в данном случае белую холщовую одежду. Впрочем, преемники Святослава явно предпочитали более нарядное, цветное платье (распространенное выражение русских средневековых документов и позднейшего фольклора). Да и рядовые горожане в XIII – XV вв. носили по большей части одежду из крашеных тканей. Из 337 обрывков тканей, взятых для анализа в Новгороде из слоев этого времени, оказалось 262 красных (202 – киноварного и 60 – карминного цвета), 40 черных, 20 желтых, 13 зеленых, 1 синий и только 1 белый (Арциховский, 1970, с. 282): преобладание красного цвета различных оттенков (77% – более 3/4 общего количества) характерно в сочетании с белым для традиционной одежды восточных славян с глубокой древности.
Красили ткани преимущественно растительными, изредка – животными красками. Так, для изготовления красной («червленой») краски – червеца – употребляли насекомое кошениль, а также растения марену, подмаренник, вайду, зверобой и др.; синюю краску делали из воды, сон-травы, василька, черники; желтую – из крушины, дрока, листьев березы, коры диких яблонь и ольхи; коричневые – из коры дуба, груши, шелухи лука. Изменением концентрации и смешением красителей в разных пропорциях достигали богатства и разнообразия оттенков (Колчин, 1970, с. 218).
При таком пристрастии к цветным одеждам требовались специалисты' – красильщики, красильники. Недаром в Новгороде была Красильницкая улица, где, по-видимому, жили эти мастера. Возможно, стало быть, и такое сочетание: изготовленная дома материя отдавалась в мастерскую для окраски. Вероятно, и мастера-ткачи сами не красили вытканных ими материй.
Нужно думать, что перечисленные выше привозные материи были тоже различных цветов, от ярких до скромных темных. Хочется отметить, что городские ремесленники изготовляли также материи, вероятно специально предназначенные для сельского населения и не пользовавшиеся спросом у горожан. Так, среди мастеров-ремесленников XVI в. находим поневников – мастеров, ткавших нарядные поневы, хорошо известные как по курганным раскопкам, так и по этнографическим материалам XIX-XX вв. (Чечулин, 1889, с. 329; Левинсон-Нечаева, 1959, с. 25 – 26). Поневы упоминаются в городских источниках исключительно как ткань, но никогда – как одежда. Само это название, первоначально означавшее, как сказано, тонкое полотно, перенесено на клетчатую ткань, видимо, не ранее XIV – XV вв.
Домашнее тканье материи было распространено и в XVI в. Правда, о тканье сукна не говорится, но упоминания «сермяжного» (по-видимому, домотканого) сукна нередки. Зато имеются прямые указания на изготовление дома льняных и конопляных тканей. Домострой упоминает в числе хозяйственных запасов, которые нужно иметь дома, лен и посконь (Д., ст. 55, с. 53 – 54). Он считает само собой разумеющимся, что в доме «полотен и оусчин и холстов наделано, да на што пригоже ино окрашено на летники и на кавтаны и на сарафаны... а будет слишком за обиходом поделано... пно и продаст ино што надобе купит» (Д., ст. 29, с. 30). Излишки, как видим, рекомендовалось реализовать.
Вообще крашенина – крашеная домотканая материя – упоминается в источниках часто (как сама по себе, так и сделанные из нее вещи, например крашенинный кафтан или кожух, крытый крашениной). Судя по приведенному тексту Домостроя, ее зачастую делали дома, упоминание мастеров-крашенинников (Чечулин, 1889, с. 539) говорит и о ремесленном производстве или по крайней мере окраске материй. И позже, в XVII в., в амбаре посадского человека могло оказаться довольно много беленого холста (23 новины), который он, как видно, собирался красить, и запас (полпуда) синей краски (АШ № 61, с. ПО – 112).
О распространении в больших и малых городах различных материй местного производства и привозных в конце XVI – XVII в. имеется множество сведений. Ткани из Средней Азии, Индии и Китая (через Сибирь), из Западной Европы (через Северное море) продавали на ярмарках в Архангельске, Устюге, Тотьме и других городах (АЮБ II, № 142 – 1; АЮБ III, № 205; ДАИ III, № 55). Не имея возможности даже перечислить здесь все эти материи, мы отсылаем читателя к таможенной инструкции 1647 г., где есть наиболее подробный перечень продававшихся материалов (ДАИ III, № 27, с. 104-106).
В других документах XVI – XVII и начала XVIII в., происходящих из городов Шуи, Касимова, Пензы, Волхова, Ростова, Нижнего Новгорода, находим упоминания сукна «гвоздичного цвета», киндячных женских шубок и телогрей (АШ № 30, с. 53; АШ № 137, с. 246; АЮБ III, № 334-VII, стб. 297; 334-IX, стб. 301; 334-VIII, стб. 299) ярких цветов, а также кумачных (видимо, красных, как и в более позднее время) женских сарафанов (АЮБ III, № 328-V, стб. 268; 360-1, стб. 429).
Но в XVII в., особенно во второй его половине, появляется и отечественное производство высококачественных материй. Оно было связано прежде всего с нуждами царского двора как в полотне, так и в более дорогих тканях. Примером могут служить московские ткацкие слободы и Хамовный двор – уже мануфактура (Якобсон, с. 25) и попытка наладить производство шелковых тканей (Фальковский, с. 202).
Но вряд ли менее важным фактором развития отечественного производства материи была необходимость одевать постоянное войско – стрельцов и полки иноземного строя. В росписях припасов этих войсковых соединений встречаются и сукно сермяжное черное и белое, и холст сотнями и тысячами аршин (ТВорУАК V, №3040/1814, с. 433; АШ № 193, с. 344 – 345). Стрельцов одевали в относительно дешевые сукна, но и тех не хватало. Мануфактурное производство сукна было важной заботой правительства.
Материи высоко ценили и берегли даже зажиточные горожане. Домострой рекомендует рачительному хозяину не только тщательно хранить имеющиеся в доме ткани, но при шитье платья лично наблюдать за кройкой ткани «и всякие остатки и обрески, камчатые и тафтяные, и другие и дешевые, и золотное, и шелковое, и белое и красное, и пух и торочки, и спорки, и новые и ветшаные все бы было прибрано мелкое в мешочках, а остатки сверчено и связано и все разобрано по числу и оупрята-но... и сам государь или государыня смотрит и смечает, где остатки и обрески живут, и те остатки и обрески ко всему приложатся в домовитом деле поплатить ветчаново тово же портица или к новому прибавить или какое ни буди починить остаток или обрезок как выручит, а в торгу устанешь, прибираючи в то лицо в три дорога купишь, а иногда и не приберешь» (Д., ст. 30, 31, с. 29).
В четвертый период (в XVIII – середине XIX в.) бурными темпами стала развиваться отечественная текстильная промышленность, основным сырьем для которой был хлопок. Однако и в этот период еще сохранили свое значение традиционные льняные и отчасти шерстяные материи. Во всяком случае, в городах вырабатывалось их еще много. Так, в г. Чухломе в 1774 г. среди ремесленников были крашенинники и набойщики, названо также производство «красных полотен» и «костровых пестрядей» (ААН, ф. 3, оп. 106, № 148, л. 5). Крашенинное производство указано в 1775 г. среди занятий жителей Вязниковской слободы Владимирской губ., которые поставляли также в разные города трепленый лен. Интересно, что в слободе (ныне г. Вязники) была уже и полотняная фабрика (АГО, фонд канцелярии, 1851 г., № 16). Красильники значились в Новгороде и в 1836 г. (АГО 24, № 1, с. 8). Горожане победнее шили верхнюю одежду из домотканого сукна и в середине XIX в. Упоминания вещей из «грубого», или «домашнего», сукна встречены в 1840 – 1850-х годах не только в маленьких городках, как, например, Мензелинск, но и в губернских – Костроме, Новгороде (АГО 43, ДГ° 2, л. 12; 24, № 1, с. 7 – 8; КС И, с. 37). Но подавляющее большинство горожан в XVIII – XIX вв. одевалось в покупные материи.
В нашу задачу не входит анализ производства этих тканей, ввоза и продажи их, поскольку трудно выделить в статистических данных этого времени сведения о потреблении их собственно горожанами. Имеются данные в основном из архива Географического общества СССР о том, из каких материалов шили одежду в 1840 – 1850-х годах жители 22 городов, расположенных в разных частях Европейской России – Мезени, Усть-Сысольска, Кадникова, Туринска, Кеми, Новгорода, Торжка, Вышнего Волочка, Пудожа, Валуек, Корчева, Нижнего Тагила, Ир-бита, Галича, Костромы, Мензелинска, Темникова, Михайлова, Ефремова, Новгорода-Северского, Новозыбкова, Красного Кута. Города эти преимущественно уездные и заштатные, губернских – только два (из них сведения более ранние – 1800 – 1830-х годов). Таким образом, материалы эти относятся в основном к рядовым жителям «уездной» России и отражают положение в местностях, куда привозная и отечественная мануфактура попадала не в первую очередь Для Москвы и Петербурга картина была бы совсем иной. И все же холст назван в качестве важного материала лишь в трех городах (Пудоже, Нижнем Тагиле и Новгороде-Северском), крашенина и набойка – в двух (Пудоже и Корчеье), пестрядь – тоже в двух (Пудоже и Кадникове). Интересно, что в отличие от прошлых периодов дважды упомянута в качестве одежды горожанок понева и один раз плахта. Но если плахту носили в украинском городе Красном Куте, то понева, или понька, бытовала вне традиционной территории южнорусского комплекса одежды – в Нижнем Тагиле (Крупянская, Полищук, с. 129). Последний случай в особенности говорит о привнесении в быт города традиционной одежды переселяющимся издалека сельским населением. Как правило, такие явления долго не держались. В Пудоже (АГО 25, № 30, л. 10) поневой называлась вообще длинная одежда, так что это название могло перейти из глубокой древности.
Из традиционных для русских горожан материй сохранились в употреблении только для женских праздничных нарядов бархат (Пудож, Вышний Волочок, Новгород-Северский), парча (Торжок, Пудож, Нижний Тагил), штоф (Пудож, Михайлов, Новозыбков), тафта (Мезень, Нижний Тагил). Значительно шире распространен был шелк, употреблявшийся как для женской, так и для мужской парадной одежды. В наших источниках он назван при описании 10 городов.
Гораздо более употребительны были в первой половине XIX в. новые фабричные материалы – фабричное сукно (в 14 городах; в Пудоже назван казинет, в Корчеве – драдедам), нанка (в 10), ситец (в 9); входили в употребление китайка (Усть-Сысольск, Нижний Тагил, Новгород-Северский, Красный Кут), шерсть (Корчев, Ирбит, Ефремов, Новозыбков), плис (Пудож, Корчев, Нижний Тагил), кисея (Кемь, Торжок, Нижний Тагил), коленкор (Пудож, Новгород-Северский), сатин (Нижний Тагил). По-прежнему мало распространен в городах был кумач (Мезень, Нижний Тагил) и хлопчатобумажные ткани (Кадни-ков, Пудож, Нижний Тагил), которые ценились все еще очень дорого – дороже шерсти и шелка (АГО 25, № 10, с. 9).
В общем рядовые горожане употребляли в середине XIX в. для шитья одежды более двадцати различных материй. Разумеется, приведенные сведения дают лишь приблизительную характеристику распространения тканей, поскольку письменный источник зачастую вообще не содержит указаний на материал одежды, а в ряде случаев указания случайны и неполны. Делать какие-либо выводы об ареалах на их основании невозможно. Нужно думать, в частности, что в праздничном наряде горожанок золотные и цветные шелковые ткани бытовали значительно шире. Вместе с тем общая тенденция к сокращению их употребления и расширению применения современных фабричных тканей выражена достаточно ясно. Это связано также с постепенным отмиранием традиционных форм одежды и внедрением ее общеевропейских форм, о чем пойдет речь ниже.

МЕХА
Древнейшие материалы для изготовления одежды – шкура, мех животных – продолжали играть большую роль в течение всего рассматриваемого нами периода. Особенно широко распространены шкуры овец – овчины. Упоминаниями овчины, овчинных и бараньих предметов одежды как у крестьян, так и рядовых горожан буквально пестрят письменные источники. Гораздо менее распространен был, по-видимому, козий мех. Во всяком случае, упоминание козлиной одежды нам встретилось всего один раз – и даже в этом единственном случае неясно, идет ли речь о козьем мехе или о козьей шерсти («кафтан желтой козлиной, штаны козлиные ж») (ТВорУАК, № 8182/1956, с. 527). Кажется, гораздо шире применялась козлиная кожа, о чем еще будет речь.
Для изготовления одежды охотно использовали также меха диких зверей (скору), особенно в лесных, богатых зверьем областях. Однако ценность этих мехов была очень велика еще в начале периода существования городов. Если ткани ценились дорого потому, что многие из них ввозились издалека, то меха диких зверей ценились дорого потому, что в большом количестве вывозились. Их получали в виде дани, охотно скупали, чтобы перепродать в другие страны, даже у соседних охотничьих народов. Скора была доступна в основном людям зажиточным. Уже в IX – XIII вв. в одежде русской знати мы находим драгоценные меха соболей, бобров, куниц (Арциховский, 1948, с. 259). Берестяные грамоты называют также меха белки, росомахи (НБГ № 2, 1953, с. 22). Пожалуй, наиболее полный перечень мехов и меховой одежды сообщает уже приводившаяся нами таможенная инструкция 1647 г.: соболя, куницы, лисицы черные и красные, бобры, ярцы (?), выдры, росомахи, песцы, белки, норки, волки, горностаи, заечины (ДАИ III, № 27, с. 104 – 106). Интересно отметить, что перечень этот не включает медвежьих шкур. И другие источники не упоминают их, если не считать послания новгородского епископа Нифонта (XII в.), разъяснявшего священникам, что «нетуть беды ходити и в медвежине» (Арциховский, 1948, с. 276). Думается, что А. В. Арциховский не вполне прав, усматривая здесь указание на то, что медвежьи шкуры носило только простонародье, а для священников это была слишком грубая одежда. Нам представляется более справедливым мнение Н. Н. Воронина, что в широких народных массах еще сохранялось в ту пору представление о греховности убийства медведя – древнего тотема лесных славянских племен – и соответственно о греховности ношения его шкуры, с чем не соглашалась православная церковь (Воронин, 1960, с. 71). Медвежий мех, как видим, не продавался широко даже на Севере.
Одежду шили мехом внутрь (в особенности простонародье – дешевый мех), причем первоначально сверху ничем не покрывали (отсюда и название – кожух). Бывали и очень дорогие кожухи, украшенные шитьем, каменьями и т. п. О них еще будет речь. Со временем нагольная меховая одежда стала считаться грубой; меховые шубы и кафтаны уже в XVI – XVII и особенно в XVIII – XIX вв. стали крыть сверху материей.
Дорогие меха служили украшением одежды. Из них делали воротники, шапки, причем пришивали шкурку, конечно, мехом наружу. Достаточно сказать, что круглая шапка с собольей опушкой была атрибутом восточнославянского князя.
В обработке этих мехов русские скорняки достигали большого совершенства. При сшивании кусков меха, в частности, обращали внимание на то, чтобы в куске были меха с одной и той же части туши зверя. Были меха хребтовые, черевьи (чрево – живот), пупковые, горлатные, лапчатые, хвостиковые. В актах начала XVI в. упомянуты «кожух на беличьих черевах» (ДДГ № 87, с. 350), «шуба пупки собольи наголо» (т. е. нагольная, мехом внутрь), «ментеня камка на черевех лисьих» (АФЗиХ, т. II, с. 207 – 214), «кортель хребтовой белей» (АЮ № 415, с 444 – 445), «шапки хвостовые детские» (АЮБ III, № 295, стб. 74 – 79) и т. п. Высокие шапки, в которых зачастую являлись ко двору бояре, назывались горлатными.
В четвертый период (XVIII – середина XIX в.) применение в одежде мехов, кажется, значительно сократилось из-за их растущей дороговизны. Небогатые горожане носили по-прежнему зимой овчинные теплые вещи. Наиболее распространена была овчина на Юге, где нарядными считались шкурки определенной породы овец – смушки. Смушковые шапки здесь, как и на Украине, носили и летом (АГО 44, № 1, с. 4).
На Севере как в материале, так и в покрое меховой одежды было сильно влияние соседних народов. Так, в г. Мезени «зимой все носят оленьи малицы и совики, пыжиковые шапки, в дороге – оленью обувь» (Быстрое, 1844, с. 264).
Горожане побогаче носили шубы, крытые сукном, нанкой, китайкой, на овчине или на более дорогих мехах – заячьем, волчьем, лисьем, даже енотовом (АГО 25, № 10, л. II; 41, № 19, л. 100; 46, № 16, л. 6 об.; № 14, л. 4 об. – города Пудож, Корчев, Новгород-Северский, Новозыбков). Трижды упомянуты шубы на «калмыц-ских мехах» (АГО 41, № 30, л. 2; 42, № 15, л. 11-12; 46, № 16, л. 6 об.) в Торжке, Ефремове, Новгороде-Северском. В г. Корчеве упомянут собачий, а г. Ефремове – собачий и кошачий меха (АГО 41, № 19, л. 1 об.; 42, № 15, л. 11). В Торопце, где, как мы видели, в быту было больше древних традиций, в середине XIX в. горожанки носили собольи муфты (АГО, 32, № 17, л. 1 – 2).
Однако все более распространяется в городах зимняя одежда на вате, стеганая, крытая материей, в которой только воротник из меха, и то не очень дорогого (например, лисьего. – АГО 25, № 9, л. 20). Вспомним гоголевского Акакия Акакиевича, сшившего себе очень приличную стеганую на вате шинель с воротником из кошки «вместо куницы». Дорогие шубы и дохи на драгоценных мехах становятся уделом местных богатеев, преимущественно купцов.

КОЖА. ЛЫКО. КОРА. КОРНИ. ВОЙЛОК
Все эти материалы шли в основном на приготовление обуви и (в меньшей степени) головных уборов, а также других деталей костюма, например поясов и рукавиц.
Для простейшей обуви употребляли, как и в деревне, сыромятную недубленую кожу. Но уже на первом этапе существования русских городов, в IX – XIII вв., в них развивается производство усния – кожи. Это характерно и для таких больших городов, как Киев, и для таких маленьких, как Москов. Недаром одна из древнейших русских летописей – Повесть временных лет включает рассказ о пол-легендарном герое – богатыре и полководце Яне Усмаре, сыне киевского ремесленника-усмаря (кожевника (ПВЛ, 1с. 84).
Одним из древнейших комплексов, открытых в Москве в слое XI в., является мастерская кожевника с зольником и дубильным чаном, сохранившим в течение девяти веков острый запах кожи (Рабинович, 1971, с. 82 – 83).
Кожа различных сортов шла в основном на производство обуви. Поэтому и кожевенное производство было на первых порах не обособленным, а кожевенно-сапожным. Отделение его от сапожного произошло уже во второй период развития городов, в XIV – XV вв., в результате углубления разделения труда (Рабинович, 1954, с. 87 – 90).
На изготовление кожи шли шкуры домашнего скота (коров, лошадей, коз, овец) и диких животных (оленей и лосей) (Шестакова, Зыбин, Богданов, с. 28 – 45). Шкуры крупного рогатого скота и лошадей шли на изготовление юфти – кожи относительно толстой (для совсем тонкой – опойки – употреблялись телячьи шкуры, для выделки сафьяна – хоз – козлиные).
В Древней Руси домашний скот был мелкопородным (Цалкин, с 47 – 51), кожа получалась настолько тонкая, что подошвы обуви приходилось сшивать из нескольких слоев. Лишь значительно позже стали вырабатывать толстые кожи (в особенности специально для подошв).
Таможенная инструкция 1647 г. упоминает кожи лосиные, оленьи (вспомним, что она относится к северным русским городам), яловичные, овчинные, сафьяны, замши, юхты красные, подошвенные кожи (ДАИ III, № 27, с. 106). Большинство этих сортов кожи выделывалось в крупных городах, но некоторые, особо высококачественные или модные, ввозились. Таков, например, сафьян (хоз), ввозившийся из стран Востока (само слово «сафьян» – персидского происхождения, попало в русский язык при посредстве тюркских языков.- Вахрос, с. 33), но привозили сафьян и ганзейские купцы.
Иногда кожи оставались натурального цвета, но в большинстве случаев их красили. Наиболее распространен был черный цвет, но парадная обувь и иные части туалета делались все же излюб-
ленного красного, а также желтого, зеленого и белого цветов. На древнерусских изображениях обувь, как правило, цветная. О желтых, голубых и иных цветных сафьяновых сапогах русских говорит английский путешественник Джильс Флетчер, посетивший Россию в 1589 г. (Флетчер, с. 126 – 127). Сафьяновые сапоги упоминает и Адам Олеарий, побывавший в Москве на 65 лет позже Флетчера (Олеарий, с. 177). В конце XVII в. в Ростове в составе приданого названа обувь из желтого сафьяна (АЮБ III, № 328 V, стб. 269). Крашение кожи производилось при ее выделке. Особых мастеров-красильщиков кожи не упоминается. Употребление разной цветной кожи сократилось, кажется, только в XIX в., когда стали носить преимущественно черную, реже – желтую обувь. Например, в Пудоже (1854 г.) сапоги и даже рукавицы иногда чернили дегтем (АГО 25, № 7, л. 8). Однако праздничные женские красные сапожки держались и тогда, в особенности в малых городах.
В целом же потребление кожи к этому времени сильно возросло, поскольку увеличилось число городских жителей. Большое влияние в этом плане оказало также создание и неуклонное увеличение регулярного войска: стрельцы и позже солдаты носили не только сапоги, но и множество кожаных ремней различного назначения. Среди имущества стрелецкого полка еще в XVII в. указаны четыре юфти сыромятных кож (АШ № 143, с. 345). В дальнейшем потребление сыромятных и выделанных кож еще более увеличилось.
Мы говорили, что кожа шла в основном на изготовление обуви. Но она не вовсе вытеснила из употребления у горожан лыко и древесную кору. Эти материалы шли на изготовление лаптей, и хотя, как увидим ниже, горожане резко отличали себя от «лапотников» – крестьян, все же лапти в городе бытовали, хотя и было их в тысячи раз меньше, чем кожаной обуви. Археологические находки лыковых лаптей в слоях до XVII в. известны даже в таких крупных юродах, как Великий Новгород и Москва. В Новгороде найдена также шляпа XIV в., сплетенная из сосновых корней (Арциховский, 1970, с. 286). При раскопках городов находят также инструменты для плетения – кочедыки (Рабинович, 1959, с. 276; Колчин, Янин, 1982, с. 76). Однако никаких указаний на специальное производство плетеных изделий или мастеров, им занимавшихся, нет. Можно думать, что плетенные из лыка, коры и корней изделия либо изготовлялись в самом хозяйстве по мере надобности, либо привозились в город окрестными крестьянами. Возможны и случаи плетения изделий дома из покупного у лыкодеров лыка (Вахрос, с. 27).
Употребление войлока в русских городах изучено слабо. От первого периода мы не имеем сведений о нем как о материале для изготовления одежды и обуви. Но войлочные мужские шляпы, по-видимому, древнего происхождения. Такая шляпа найдена при раскопках г. Орешка в слое XIV – XV вв. (Кирпичников, 1969, с. 24). Применение войлока для утепления одежды и обуви в условиях суровой русской зимы как бы напрашивалось само собой. Есть и находка XVI в. кожаных сапог, утепленных изнутри войлочными прокладками, о которой еще будет речь. Войлоки упоминаются в то же примерно время в Домострое (Д., ст. 55. с. 53). В 1676 г. в Воронеже войлок «снес» бежавший от хозяина наймит (ТВорУАК V, № 226/1060, с. 251).
Определенные сведения о валяной обуви – катанках, валенках, пимах – имеются только от первой половины XIX в. из северных городов Кадникова, Туринска, Пудожа. Корреспондент из Кадникова (1847 г.) специально отмечает, что катанки носят недавно (АГО 7, № 13, л. 7 – 7 об.;61, № 1, с. 47; 25, № 9, с.10). Позднее валяная обувь распространилась более широко. Это была продукция валяльного производства.


ПРЕДМЕТЫ ОДЕЖДЫ
Рубаха и штаны.
Верхнее платье.
Одежда для улицы.
Головные уборы.
Обувь.
Пояса и украшения

Рассмотрим теперь основные части русского городского костюма. Нужно заметить, что наши источники очень бедны сведениями собственно о конструкции, покрое одежды. Упоминания деталей покроя в письменных источниках чрезвычайно редки, и, пожалуй, еще более редки археологические находки одежды, которые позволяли бы судить о покрое целой вещи. От двух древнейших периодов до нас не дошло ни одной целой вещи; от XVI – XVII вв. есть небольшое количество реалий, от XVIII и XIX вв. их, естественно, могло бы быть больше, но в свое время собиранию этих предметов не было уделено достаточного внимания.
Изображений древней одежды довольно много, но сама манера их исполнения далеко не всегда позволяет установить детали покроя с достаточной определенностью.
В первый и второй периоды развития городов широко применялось общее название одежды – порты. В этом значении оно употреблено еще в договоре Олега с Византией (ПВЛ I, с. 27). И позже, по крайней мере до XVII в., можно увидеть выражения «а что порт», «а ис порт моих» в документах, говоривших о составе гардероба того или иного лица перед перечислением различных предметов одежды. Портищем. назывался также кусок ткани. Начиная с третьего периода (XVI – XVII вв.) слово «порты» постепенно теряет это общее значение, приобретая более частное – «штаны». Другое общее название одежды – ризы – употреблялось, по всей вероятности, только со времени принятия христианства и обозначало преимущественно одежду господствующих классов, хотя в церковной литературе могло означать и вообще всякую одежду (например, в евангелии: «Имея дъве ризе да подасть неимущему»). «Облачаяся в красоту риз своих, помяни мя, в незпраннем вретище лежаща», – писал в XIII в. Даниил Заточник своему отцу – князю Ярославу Всеволодовичу (СДЗ, с. 65 – 66).
Слово вретище обозначало грубую ткань, мешковину, рогожу; руб – кусок ткани (ср. «рубить», «рвать»). Оба слова употреблялись также в значении «бедная, грубая, плохая одежда».

РУБАХА И ШТАНЫ
Основной частью костюма крестьян и горожан, мужчин и женщин, богатых и бедных, без которой вообще не мыслилась одежда, была рубаха или сорочка. В этих названиях исследователи видят древние общеславянские «руб» и «срачицу» (Арциховский 1948, с. 234; Нидерлв, 1956, с. 225 – 230). По-видимому, рубаха и была издревле главной одеждой у всех славянских племен.
Сорочка в узком смысле этого слова обозначала собственно нательную рубаху (у бедных людей единственную, у богатых – нижнюю). В том же смысле употреблялось иногда и слово «рубаха». Источник XII в., например, говорит, что богатый одет в драгоценные материи и меха, а убогий не имеет рубахи на теле. В XIV в., описывая взятие и разграбление Торжка, летописец употребляет тот же образ: «А жен и девиц одираху и до последние наготы рекше и до срачицы» (ПСРЛ VIII, с. 20, 1373 г.). Митрополит Киприан жаловался в 1378 г., что княжеские слуги ограбили митрополичьих слуг до сорочки (РИБ VI, с. 175). В том же смысле употреблял это слово и А. Курбский почти на два столетия позже, когда писал Ивану Грозному, что тот изводит старые боярские роды, не оставляя им даже того, чего не разграбили еще его отец и дед, «но и последних срачиц» (ПКХ, стб. 115). Это представление о рубашке как о последней одежде, остающейся на человеке до крайней нищеты, сохранилось и в XIX в. Вспомним слова некрасовского купца: «Мне ходить бы, без рубашки, ты бы стал богат» (Некрасов, с. 111). Все эти словоупотребления указывают и на то, что рубаха – первоначально у рядовых горожан зачастую единственная одежда – постепенно превращается в белье в нашем современном понимании этого слова – в нижнюю, нательную одежду. Источники XIV – XVII вв. позволяют установить, что рубах у горожанина обыкновенно имелось несколько. Так, новгородец Борис, уехавший ненадолго из дому, писал жене, чтобы она прислала забытую им сменную сорочку (НБГ № 43, с. 157. Дата грамоты – XIV – XV вв.) Подобное же письмо с просьбой прислать в числе прочих вещей чулки, рубашку и портки написал на триста лет позже попавший в плен капитан И. Пономарев. Даже слуги в хорошем доме в XVI в. должны были иметь по крайней мере три сорочки. По свадебному чину жених в течение свадебного периода получал от невесты и ее родни в дар не менее трех сорочек (Д., ст. 22, с. 19; ДЗ, ст. 42, с. 171, 192). В середине XVII в. зажиточный посадский человек из г. Шуи Матюшка Васильев жаловался, что у него украли среди прочего имущества 5 шитых золотом рубах (АШ, д. 61, с. 110 – 112). В конце того же столетия в г. Муроме в описи приданого Мавры Суворовой значилось 10 мужских сорочек («с портами») и 30 женских (АЮБ III, № 334-VI, стб. 295); примерно тогда же в г. Касимове в описи приданого дочери А. М. Квашнина – 10 таких же комплектов мужского белья и 15 женских сорочек (АЮБ III, № 334-VII, стб. 296); в Пензе в 1701 г. в описи приданого И. С. Юматова – 20 рубах (видимо, мужских и женских) (АЮБ III, № 334-IX, стб. 301).
К XVI в. и мужская и женская рубашки были двух родов – нижние и верхние. Нижняя рубашка – собственно сорочка – должна была делаться из более легкого, тонкого материала и (что важнее) меньше украшаться, чем верхняя. А. В. Арциховский отмечает, что на иконе 1467 г., изображающей молящихся новгородцев, из под разноцветного платья выглядывают белые сорочки (Арциховский, 1970, с. 291). Верхница (это название встречается в источниках XVII в.) могла быть сшита из более плотного и красивого цветного материала и всегда была богаче украшена. Д. Флетчер писал в 1589 г., что русская рубаха «изукрашена шитьем, потому что летом они носят дома ее одну» (Флетчер, с. 125), очевидно имея в виду верхницу, так как далее сказано, что носят «по две рубахи... одна на другую и дома, и выходя со двора» (Флетчер, с. 127). А вот какое впечатление производила на иностранца нарядная женская верхница в конце XVII в.: «Они носят рубашки, со всех сторон затканные золотом; рукава их, сложенные в складки с удивительным искусством, часто превышают длиною 8 и 10 локтей, сборки рукавов продолжаются сцепленными складками до конца руки, украшаются изящными и дорогими запястьями» (Корб, с. 220).
О покрое рубах горожан мы имеем лишь самые общие сведения: неизвестно, например, носили ли когда-либо горожанки рубахи с плечевыми вставками – «поликами», хорошо известные по позднейшей крестьянской одежде. Немногие дошедшие до нас рубахи XVI – XVII вв. – мужские (все они принадлежат московской знати – членам царской семьи, князьям Скопину-Шуйскому (Кошлякова, 1986), Пожарскому), туникообразного покроя, с прямым разрезом ворота и вышивкой на вороте, плечах и подоле. Рубахи широкие и длинные – ниже колен. С боков вставлены клинья, под мышками – квадратные ластовицы. Описывая покрой русской рубахи, А. Олеарий говорит, что спинка ее «подкроена в виде треугольника» (Олеарий, с. 174), вероятно имея в виду пришитые к спинке треугольные клинья.
Женская рубаха была длинной, закрывала иногда и стопы ног. Изображения и описания позволяют заключить, что со временем мужские и женские рубахи стали короче (мужские – не ниже колен; на рисунках из альбома Мейерберга подолы женской одежды иногда открывают лодыжки ног). Олеарий писал, что русские мужские сорочки короткие, «едва прикрывают седалище» (Олеарий, с. 174).
Ворот рубахи у горожан и крестьян всегда был низким, так что шея оставалась голой. Таким мы видим его на всех древних изображениях, так описывает его современник-иностранец и в конце XVI в. (Флетчер, с. 126). Ворот рубахи, возможно, представлял собой первоначально просто вырез в перегнутом полотнище ткани, в который проходила при надевании голова. Разрез и застежка или завязки появились позже, но все же в первый из намеченных нами периодов – до XIII в. В большинстве случаев это был «прямой» разрез посредине груди, но встречались и косоворотки (Рабинович, 1986, с. 43). Вырез ворота мог быть округлым или четырехугольным (Рикман, с. 35). Застегивался ворот на небольшую пуговицу. Эти бронзовые пуговицы часто находят в погребениях. По-видимому, были и пуговицы костяные и деревянные, а у богатых – серебряные, золотые и украшенные драгоценными камнями.
Рукава рубах обычно были узкими, облегающими кисти. Но верхние праздничные рубахи у мужчин и в особенности у женщин имели рукава длинные, гораздо длиннее рук. На древних изображениях танцующих женщин видно, что спущенные вниз рукава рубахи играли немалую роль в рисунке танца. Длинный рукав мог собираться в складки и закрепляться на кисти руки обручем – браслетом. На внутренней стороне браслетов, находимых в погребениях, иногда видны отпечатки полотняной ткани. Сорочку шили из беленого холста, верхнюю рубаху – обычно из материй ярких цветов. Излюбленными были, как сказано, различные оттенки красного; на изображениях встречаются также синие, желтые, зеленые и белые рубахи (Арциховский, 1970, с. 283).
Ворот, обшлага и подол рубахи, а иногда и плечи украшали вышивкой или аппликацией. В XVI – XVII вв. богатые мужчины пристегивали к вороту рубахи ожерелье – высокий стоячий воротник, украшенный серебряным и золотым шитьем, драгоценными камнями. Д. Флетчер писал, что ожерелье делалось шириной «в три и четыре пальца», Олеарий – что «с добрый палец» (Флетчер, с. 125; Олеарий, с. 174). Видимо, высота воротника варьировала довольно значительно. Мужчины носили рубаху навыпуск, с поясом, а не заправленной в брюки, как это распространено было впоследствии у украинцев.
Древний покрой рубахи мало изменился до конца XVII в. – и царь носил рубаху такого же покроя, как простой горожанин или крестьянин. Разница была в материале, украшениях, количестве одновременно надеваемых рубах.
У высших слоев городского населения русскую рубаху в начале XVIII в. сменили «голландские» рубашки с жабо, и затем до конца рассматриваемого нами периода в этих кругах бытовали мужские рубахи, сшитые по тогдашней западноевропейской моде. Подобным образом изменилась и женская нижняя рубаха.
У средних же и низших слоев городского населения (включая крупечество) русская рубаха (несколько измененного покроя, с небольшим стоячим воротником) удержалась, по крайней мере, до середины XIX в. (кое-где и до XX в.). В ответах на Программу Географического общества там, где вообще упомянута рубашка, речь идет о русской рубашке. В нашем распоряжении имеются сведения из восьми городов – Усть-Сысольска, Кадни-кова, Пудожа, Валуек, Михайлова, Новгорода-Северского (АГО 7, № 61, л. 16; № 13, л. 7 об.; 25, № 10, л. 10-11; № 30, л. 14-17; 9, № 9, л. 20; 38, № 5, л. 3; 46, № 16, л. 7 об.), а также из Галича и Нижнего Тагила (КС, III, с. 20). Покрой мужской рубахи указан лишь в трех случаях – в Усть-Сысольске носили рубахи с прямым воротом, в Валуйках – косоворотки, в Нижнем Тагиле – «александрийские» (Крупянская, Полшцук, с. 128). Предпочтение цветных (большей частью красных) рубах наблюдается и в этот период. Любили также «печатные» (набойчатые?) и ситцевые рубахи. Стойкого понятия о «праздничности» рубах определенного цвета, видимо, не было. Например, в г. Пудоже, по сведениям одного корреспондента, на работу надевали красные рубахи и лишь изредка белые, а в праздник – белые или печатные, другой же корреспондент называет праздничной красную рубаху.
Отметим, что в Пудоже сохранился, как кажется, очень древний пережиток – ворот праздничной рубахи завязывался пришитыми к ней лентами или застегивался «у шеи слева на одну пуговицу» (АГО 25, № 10, л. 9), совсем как в курганных погребениях до XIV в. Мы видим в этом пережитке еще один аргумент в пользу существования и в древности (в первый период) косовороток.
Женские верхние рубахи сохранились лишь в тех городах, где бытовала еще традиционная одежда (поскольку в «парочку» верхняя рубашка не входила). Таких городов в середине XIX в. было немало, но описание самих рубах дошло только из Пудожа, Нижнего Тагила, Галича и Новгорода-Северского. В Пудоже и Нижнем Тагиле в 20 – 50-х годах XIX в. бытовали еще белые холщовые (холщовые) рубахи, но в Пудоже к ним пришивали короткие (до локтя) рукава из ситца, белого коленкора или кисеи, обшитые желтой лентой, а иногда и всю рубаху шили из ситца; в Нижнем Тагиле цветные (шелковые или ситцевые) рубахи преобладали. В Галиче белую холщовую рубаху делали с длинными вышитыми рукавами, собранными несколько ниже локтя и обшитыми золотой бахромой. В Новгороде-Северском в 1850 г. поверх рубахи надевали спидницу. У праздничных спид-ниц длинный подол обшивали черным бархатом, который должен был быть виден из-под верхней набедренной одежды. Здесь сохранился древний общеславянский обычай ношения двух рубах, в названии же верхней рубахи спидницей видно украинское влияние.
Древнейшее название мужских штанов, по-видимому, гачи, но было и другое – ноговицы, которое могло означать как штаны в целом, так и наголенники. Его упоминает цитированное нами выше письмо митрополита Киприана (1378 г.) о том, что его слуг ограбили княжеские слуги «и до ногавиц, и сапогов и киверов не оставили на них». Позднее встречается и название «штаны», а общее название одежды «порты» постепенно приобретает, как мы уже говорили, и более узкий смысл – штаны, портки (РДС, с. 46; ТВорУАК V, № 1947/1721, с. 396).
Древнерусские штаны были узкими, с нешироким шагом и поясом на вздежке – гашнике; носили их заправленными в сапоги или онучи (при лаптях), поэтому мы не знаем, насколько ниже колен были штаны. На всех изображениях они облегают ногу.
В этом смысле русские штаны были ближе к западноевропейским и отличались от широких восточных шальвар. По-видимому, по крайней мере с третьего периода (XVI – XVII вв.), порты, как и рубахи, бывали нижние и верхние. Во всяком случае, в описях приданого XVII в., как мы видели, порты и рубахи упоминаются вместе (например, «10 сорочек мужских с портами») (АЮБ III № 334 – VI, стб. 295), в едином комплекте так называемых «мыленных даров», которые еще в XVI в. тесть посылал зятю к выходу из бани после брачной ночи (ДЗ, ст. 47, с. 186). Нижние порты должны были быть из тонкой материи – холщовые или шелковые, верхние – из более плотных цветных материй – сукна (от одного из сортов суконной материи – брюкиш – происходит позднейшее название брюки), а иногда шелка, бархата, даже золотных материй, позднее – плиса и из козьей шерсти или меха. Верхние штаны могли украшаться разного рода декоративной аппликацией или накладными деталями. Так. в духовной князя Ю. А. Оболенского (1547 – 1565 гг.) упомянуты «ногавицы, кушаки цветные, наколенки шиты» (АФЗиХ II, с. 207 – 214). Среди украденного у посадского человека Васильева в г. Шуе были «трое портки с тачки» (АШ № 61, с. 112), т.е., видимо, с какими-то аппликациями. В документах XVII в. названы «штаны сукно багрецовое» (АЮБ III, № 328-V, стб. 268), «штаны червчатые суконные» (АМГ III, № 627, с. 524), возможно привезенные для продажи. Как видим, и штаны любили носить красные. Нарядные верхние штаны стоили довольно дорого, хотя и дешевле, например, кафтана. Так, в середине XVII в. в Новгородской земле штаны были оценены в 40 алтын, епанча – только в 26 алтын 40 денег, а полукафтанье – в 3 р. 50 к. (т. е. почти 120 алтын) (АЮБ II, № 129-IV, стб. 94). Но были, разумеется, и совсем не нарядные верхние штаны из грубой материи. Так, в 1623 г. один шуйский иконник жаловался, что у него сбежал ученик и «снес» в числе прочих вещей «штаны сермяжные» (АШ№22, с. 41).
В первые три периода развития городов (до конца XVII в.) штаны горожан по покрою не отличались от крестьянских и, по-видимому, не имели карманов; все нужные мелкие вещи горожанин носил на поясе, привешенными непосредственно к ремню, или в специальной сумке – калите.
В четвертый же период (XVIII – XIX вв.) верхи городского общества (в первую очередь дворяне) стали носить панталоны западноевропейского образца – сначала короткие, с чулками и башмаками, потом длинные, навыпуск. Но простонародье в XVIII в. и купечество держалось старых традиций. При описании одежды в ответах на Программу Географического общества обычно о штанах не говорится, упоминать эту часть туалета не было принято. Лишь по некоторым косвенным данным (например, в песне, записанной в середине XIX в. в г. Кеми, говорится, что щеголь небрежно «в карман руки покладывает») можно предположить, что штаны были уже с карманами, но такие карманы были еще модной новинкой; корреспондент из г. Пудожа даже писал, что горожане «брюков вообще не держат», но, видимо, он хотел сказать, что не носят модных в середине XIX в. брюк навыпуск, так как всего страницей ниже описал «брюки под рубаху, в голенищах короткие», т. е. такие, какие носили и в древности. Далее он указал, что брюки носили нанковые (АГО 25, № 10, л. 8, 9). Однако другой корреспондент из того же города всего на два года позже писал, что горожане носят «широкие плисовые панталоны» (АГО 25, № 30, л. 17). В г. Валуйках носили синие шальвары (АГО 8, № 9, л. 20). Шаровары отмечает В. Ю. Крупянская и у рабочих, кустарей и купцов Нижнего Тагила (Крупянская, Полищук, с. 27). Они упомянуты и при описании одежды мещан г. Михайлова (АГО 33, № 5, л. 3 об.). А на юге, в г. Ефремове, в 1849 г. уже носили брюки навыпуск под сюртук, но в Новгороде-Северском – шаровары, плисовые или суконные (АГО 41, № 15, л. 11; № 16, л. 6). Таким образом, горожане и в середине XIX в. в основном придерживались еще традиционной манеры ношения штанов заправленными в сапоги, а рубахи – навыпуск, поверх штанов. Но сами штаны шили в ряде городов (и не только на юге, по соседству с Украиной) не облегающими, а широкими, напоминающими шаровары. Можно также отметить преобладание в середине XIX в. темного цвета брюк (в частности, синего).

ВЕРХНЕЕ ПЛАТЬЕ
Рубаха, штаны, ноговицы и обувь с онучами или копытцами-чулками зачастую составляли в первый период единственную одежду бедных горожан: в ней бывали дома, а в теплую погоду и выходили на улицу. У женщин эта одежда дополнялась куском клетчатой ткани, который надевали поверх рубахи на бедра. Позднее в деревнях эта одежда получила название понёвы. В городах она существовала, как увидим ниже, недолго, и мы не знаем даже ее названия, поскольку понявой в то время называлось самое тонкое полотно. В таких одеждах изображены пляшущие женщины на русальских браслетах XII в. (Рис. 13 – 2). Полы набедренной одежды спереди расходятся, оставляя открытым вышитый подол рубахи. Остальная верхняя одежда, как и позже, была нередко одинаковой у женщин и у мужчин.
Для начальных периодов развития городов сведений о верхней одежде горожан немного. Из древних письменных источников, пожалуй, наиболее подробно говорит о мужской одежде знаменитое «Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу». Описывая погребение знатного славянина в г. Болгаре, Ибн-Фадлан отмечает, Что умерший был зарыт во временную могилу в одном «изоре» (т. е., по-видимому, только в штанах, даже без рубахи), пока для него шили роскошные одежды. В день сожжения покойника одели в эти парчовые одежды, из которых автор называет куртку и хафтан. Судя по тому, что куртка была «с пуговицами из золота» (Ибн-Фадлан, с. 80), это была распашная одежда (как позднейшие зипуны), на которую надевался кафтан. Таким образом, уже в этом описании, сделанном иностранцем, привыкшим к совсем другой одежде и, видимо, употребившим привычные ему названия, намечены два вида одежды знатного человека: узкая куртка и надеваемый на нее кафтан. Само это название в ту пору на Руси еще не было принято. В XI в. источники упоминают в качестве верхней одежды свиту. Феодосии печерский надевал на власяницу свиту вотоляну (Пат., с. 9). В. И. Даль производит само это название от глагола «свивать» в значении «одевать», «кутать» (Даль, IV, с. 151. Ср. западнославянское «облек», «облекло»). Свиту как одежду, надеваемую, по-видимому, поверх сорочки, упоминает новгородская берестяная грамота XIII в., к которой мы еще будем обращаться (НБГ, № 141, с. 17 – 19). Хотя свита и упомянута только в связи с мужским костюмом, у нас нет оснований считать ее исключительно мужской одеждой. Во всяком случае, в позднейшие времена свиты носили и мужчины и женщины. О покрое свиты нет точных сведений. Судя по изображениям, верхняя одежда этого типа была длинной – примерно до икр, плотно облегала стан и имела иногда отложной воротник и обшлага. Она могла быть глухой и распашной с красивыми застежками. Полы и обшлага ее могли быть украшены вышивкой. Эта вышитая кайма на полах называлась приполок, а на рукавах – опястье (Арциховский, 1948, с. 247). Распашная свита оставалась, по-видимому, основной верхней одеждой рядовых горожан и во второй период (XIII – XV вв.). Возможно, в свите, а не в рубахе, как думает А. В. Арциховский (1970, с. 291), изобразил себя знаменитый новгородский мастер-литейщик Аврам на Сигтунских вратах Софийского собора. На изображении (см. рис. 12) виден разрез одежды спереди. Нужно думать, что подобные одежды, но со множеством петель и пуговиц носили и высшие слои городского населения. В них одеты, например, молящиеся новгородские бояре на иконе XV в. (см. цв. вклейку). Нарядные свиты шили из дорогих тканей и богато украшали (АЮБ III, № 304, стб. 287).Таким образом, свита была в древности распространена на юге и на севере Руси, и простая одежда этого типа была, возможно, народным вариантом аналогичной, но более роскошной одежды знати. Свита, свитка упоминается как одежда горожан и позже, вплоть до середины XIX в., но на протяжении второго – четвертого периодов она становится более характерной для крестьянской одежды. Известная позднее у великорусов и (преимущественно) у украинцев свита – это распашная одежда из плотной ткани, надеваемая поверх рубахи и подпоясываемая поясом. Она могла быть домашней праздничной или уличной летней (в холодное время года на нее надевали еще сермягу или кожух).



_________________
...Якiй ты в чорта лыцарь, коли голою сракою їжака не вбъешь?!
Не в сети
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Рабинович М.Г.
СообщениеДобавлено: Январь 16th, 2010, 2:19 am 
Гуру Карательной Реконструкции
Аватара пользователя

Зарегистрирован: Ноябрь 28th, 2009, 8:41 pm
Сообщения: 1206
Откуда: Оттава
Имя: Олег Шиндлер
Интересующие направления: Доспехи и Оружие
Боевая ориентация: Боевой
Боевые предпочтения: Бугурт
В третий период распространяется облегающая короткая верхняя одежда – зипун. В письменных источниках XVI – XVII вв. зипун упоминается чаще, чем свита, причем видно, что были как роскошные, так и простые, грубые зипуны. Гак, Флетчер, описывая одежду русских, упоминает «зипун шелковый до колен» (флетчер, с. 125). В 1639 г. в г. Алексине у смоленских купцов отняли лазоревый зипун на красной подкладке, с серебряными пуговицами и с зепами – карманами. Названная потерпевшими цена по тому времени очень высока – 5 р. с полтиной (АМГ I, № 159, с. 102). Н. И. Костомаров писал, что у нарядных зипунов рукава делались иногда из другого материала, чем основная часть (Костомаров, с. 65). Но у рядовых горожан зипуны были гораздо менее нарядными. Например, «зипун белой сермяжной» у воронежского посадского человека (TBopУAKV, №2286/1062, с. 251), «зипун сермяжной», «зипун сермяжной смурой» у шуйских ремесленников (АШ, № 22, с. 40-41; № 30, с. 52-53). Последнему указана цена полтина – в 11 раз дешевле роскошного зипуна из г. Алексина. М. Н. Левинсон-Нечаева описала зипун из собраний Оружейной палаты – стеганый, немного расклешенный книзу, с неширокими рукавами того же цвета. Он не имеет роскошной отделки, но полы и подол обшиты галуном (Левин-сон-Нечаева, 1954, с. 322). Можно думать, что для простого человека в XVII в. зипун мог служить и домашней, и уличной верхней одеждой наравне с кафтаном. На эту мысль наводит перечисление предметов одежды в сатирической «Повести о Фоме и Ереме». Желая подчеркнуть, что братья одеты примерно одинаково, автор говорит: «На Ереме зипун, на Фоме кафтан; на Ереме шапка, на Фоме колпак; Ерема в лаптях, Фома в поршнях; у Еремы мошна, у Фомы калита; у Еремы пусто, у Фомы ничего» (РДС, с. 43). А богатый человек надевал зипун под кафтан; тогда зипун украшали гораздо скромнее, чем верхнее платье, возможно, лишь в тех местах, которые виднелись из-под кафтана.
Заметим в заключение, что оба названия – и зипун, и кафтан – тюркские и в Россию могли попасть от турок и от татар.
Кафтан был верхней одеждой мужчин и (реже) женщин, комнатной и легкой уличной, а иногда – и зимней («кафтан шубный»). В зависимости от назначения и моды кафтан шили длиннее или короче (до колен или до лодыжек), свободный или в талию, но всегда из плотной, относительно хорошей материи, на подкладке, в подавляющем большинстве случаев распашной, причем правая пола заходила на левую. По борту располагались обычно 8 – 12 пуговиц (или завязок). Трудно сказать, когда именно появился и как распространился на Руси кафтан. Упомянутый нами арабский путешественник X в. называет хафтаном роскошную парчовую верхнюю одежду (переводчик подчеркнул, что это не тюрко-татарский кафтан). Русские же источники до XV в. не знают названия «кафтан». Тем более важно, что в XVI – XVII вв. оно распространяется на очень широкий круг одежд, так что понадобились дополнительные обозначения – русский, турский, польский, венгерский, становой, терлик, емурлук и т. д! (Савваитов, с. 52-54; Левинсон-Нечаева, 1954, с. 309-328; Гиляровская, 1945, с. 69 – 72), указывающие на детали покроя и отделки, связанные с модой. Так, турский кафтан был длинным, свободного покроя, застегивался только у шеи, рукава имел длинные, иногда откидные. Становой кафтан в конце XVII в. был тоже довольно длинный, с широкими рукавами, но скроен в талию (охватывал стан), а внизу – с косыми клиньями; русский кафтан был примерно того же покроя, но клинья имел прямые, так что образовывались фалды; польский и венгерский кафтаны отличались преимущественно покроем рукавов, богатством украшений и нашивок; терлик был довольно коротким, с перехватом в талии (или даже отрезной, со сборами) и имел застежку в виде лифа с клапаном на груди возможно, надевался через голову); емурлук-епанча, как и кебеняк (кибеняк, укр. кобе-няк. – Савваитов, с. 54 – 55), был, собственно, суконным или даже войлочным плащом-дождевиком – длинным, с прямыми длинными рукавами и небольшими сборами на боках. Иногда емур-лук пропитывался жиром («емурлук олифленый»).
Кафтаны шили обычно с таким расчетом, чтобы они приоткрывали сапоги и не мешали шагу – спереди несколько короче, чем сзади. Воротник был небольшой, стоячий (иногда пристяжной – «козырь») или совсем отсутствовал; тогда было видно богато украшенное ожерелье – пристяжной воротник рубахи или зипуна. Рукава, если они не были откидными, украшались запястьями – богато орнаментированными манжетами, борт – петлицами, кружевом. Источники называют кафтаны из дорогих материй – атласные, бархатные, байберековые, камчатные, объяринные, тафтяные, зуфные, суконные, мухояровые, а также и более скромные: крашенинные, сермяжные, бараньи, козлиные (по большей части у простонародья). Кафтан был настолько распространенной одеждой, что уже в XVI в. в русских городах были специалисты-портные – кафтанники (Чечулин, 1889, с. 339).
Нужно сказать, что кафтаном называлось и вообще всякое верхнее платье, а позднее, когда усилилось влияние западноевропейского костюма, соответствующая «немецкая» одежда – жюстокор – стала называться кафтаном, а надеваемая под нее аналогичная зипуну веста – камзолом. Короткий, в талию кафтан назывался иногда полукафтаньем. Эта разница между длинным, долгорукавным кафтаном и короткополой нижней одеждой – зипуном или камзолом – отчетливо обозначалась еще в XIX в., как явствует из известной басни И. А. Крылова «Тришкин кафтан» (Крылов, с. 105). В зажиточном хозяйстве было помногу кафтанов. Так, среди имущества князя Ю. А. Оболенского в середине XVI в. названы пять кафтанов: «Кафтан на пупках собольих, кушаки цветные с золотом, пуговиц 9, кафтан желт на бельих черевях, – кафтан камка... косой ворот, подложен тафтою, кафтан турской 10 пуговиц серебряных... кафтан косой ворот...» (АФЗиХ III, с. 207 – 214). В конце XVII в. в описи одного богатого приданого (г. Ростов) перечислены десять кафтанов – камчатый на лисицах, турский с золотой нашивкой, атласный зеленый холодный, байберековый шелковый, остальные попроще – два новых бараньих, два суконных, два кумачовых теплых «детинных» (АЮБ III, № 328, стб. 267-269). Интересно, что в приданое давались и детские кафтаны, правда не особенно богатые.
Из предметов одежды, близких по назначению к кафтану, следует назвать сарафан – длинную нарядную мужскую одежду XIV – XVI вв. (ПСРЛ, XI, с. 27), а для XVI – XVII вв. – кабат – теплую одежду с длинными рукавами. Кабат носили только дома и шили поэтому из скромных материй (Левинсон-Нечаева, 1957, с. 309). В XVI в. в придворной среде появилась специальная одежда для верховой езды – чуга, похожая на кафтан, но с перехватом в талии. Эту одежду можно сопоставить с кавказской чохой – первоначально городской одеждой, распространившейся, как думают исследователи, повсеместно у многих народов Северного Кавказа и Закавказья (Студенецкая, с. 261, 263). Проникновение ее на территорию Московского государства объясняется, по-видимому, оживлением политических и культурных связей с Северным Кавказом, когда царь Иван IV женился на княжне Марии Темрюковне.
Не вполне ясной по своим функциям представляется часто упоминаемая в источниках того времени среди предметов одежды ферязь. Чаще всего это была длинная (почти до лодыжек) свободная верхняя одежда с длинными, суживающимися к запястьям рукавами, распашная, застегивавшаяся на три-десять пуговиц или завязок, украшенная длинными нашивными петлями. Ферязь могла быть холодной – на подкладке или теплой – на меху. Судя по тексту источников, ферязь иногда накидывалась поверх кафтана, чуги или полукафтанья, как плащ (бывали ферязи и без рукавов), иногда же надевалась под кафтан, как зипун (Савваитов, с. 157; Гиляровская, с. 41). Возможно, турецкое слово «ферязь» (ферадже, фередже), обозначавшее у турок мужское и женское длинное платье с широкими рукавами, служило названием для нескольких одежд, различавшихся по покрою и функциям. В. О. Ключевский считал, что если у зажиточных людей ферязь надевалась на кафтан, то у простонародья – на рубаху. Дворянин, выходя на улицу, надевал поверх ферязи еще охабень (Ключевский, с. 172).
И кафтан, и зипун, и свита упоминаются изредка и среди одежды горожан середины XIX в.: кафтан – -почти повсеместно, зипун – на Севере (в Усть-Сысольске и Вышнем Волочке), свитка – на Юге (в Ефремове и Краснокутске). Иногда видно, что значение этих названий в разных городах неодинаково. Так, в Усть-Сысольске зипун был шерстяным, коротким, коричневым, а в Вышнем Волочке зипуном называли широкий армяк, т. е., вероятно, длинную одежду. В Краснокутске свитка была короткой, а в Ефремове, очевидно, длинной – «вроде шинели без капюшона». Можно предположить, что в XIX в. оба эти вида одежды все более приобретали значение уличной, а непосредственно на рубаху стали надевать жилет.
Жилет представляет, с нашей точки зрения, особый интерес для изучения русской одежды. Дело в том, что эта часть «европейского» костюма позже получила широкое распространение у русских как в городе, так и в деревне. По нашему мнению, причиной такого быстрого и широкого распространения жилета была его чрезвычайная схожесть с древней славянской короткой безрукавной одеждой – кептарем, удержавшимся у украинцев почти до наших дней. Но у русских, насколько нам известно, безрукавной мужской одежды в древности не было. И распространение жилета началось в XIX в., кажется, с тех областей, которые были ближе к украинцам и западным славянам. В середине XIX в. жилет еще не распространился широко. Он упоминается в материалах Географического общества в шести городах: Нов-городе-Северском, Сураже, Ядрине, Пудоже и Боровске (АГО, № 16, л. 6; 33, № 5, л. 3; 25, № 10, л. 9), причем в Боровске особо отмечено, что жилет носит молодежь (АГО 15, № 48, л. 2 об). Вспомним, что из Петербурга и Москвы, а также некоторых других крупных городов сведений не поступило, – а там как раз и носили жилеты. Жилеты делались из довольно плотной яркой материи различных цветов. В высших слоях городского населения было принято носить жилет поверх рубахи (которую в этом случае заправляли в брюки), но под верхней длиннополой одеждой – сибиркой, сюртуком и т. п. В одной жилетке можно было быть только дома, да и то лишь в кругу семьи. Простонародье носило жилетку поверх рубахи, надетой навыпуск, не надевая летом ничего сверху; так ходили дома и на улице. Короче говоря, жилет в этом случае употреблялся так, как традиционный кептарь.
Домашнее платье долго еще оставалось таким же, каким было до Петра. Реформа одежды коснулась в основном городской верхушки – господствующих классов, которые стали носить форменную одежду западноевропейского образца. Принятая тогда в Западной Европе французская мода предписывала ношение мужчинами короткой и узкой облегающей одежды – весты, на которую надевался широкий и длинный жюстокор, украшенный отворотами воротника, фалд, обшлагов, со множеством красивых пуговиц. В России эти две одежды более известны под названием «камзол» и «кафтан». В конце XVIII в. в Петербурге все служащие (кроме военных и почтовых, имевших свои мундиры), а также «именитые граждане» и «знатные мещане» носили мундир Санкт-Петербургской губернии – светло-синий кафтан с блестящими пуговицами (Георги, с. 604) в то время как простонародье одевалось еще в старинное русское верхнее платье.
Среди высших слоев горожан распространилась мода и на гражданское западноевропейское верхнее платье – фраки с открытой грудью и узкими фалдами сзади. Эта одежда преследовалась при Павле, увидевшем в ней признак сочувствия революционной Франции. Побывавший в 1796 г. в Петербурге дмитровский купец И. А. Толченов писал: «Из некоторых странных идей монарха (Павла I. – М. Р.) замечательна в столицах по небывалости та, что строго запрещено носить всякого звания людям фраки и жилеты, а вместо их повелено надевать немецкие кафтаны и длинноватыя камзолы...» (Толченов, 1974, с. 316), т. е. вернуться к моде середины века.
В середине XIX в. корреспонденты Географического общества отмечали, что городская верхушка («благородные») если не носила мундиров, то одевалась согласно последней (по их понятиям) западноевропейской моде, законодателем которой по-прежнему был Париж.
Мы уже говорили, что использованные нами источники упоминают поневу лишь изредка, и то как материал, но никогда – как одежду. Однако на древних изображениях поневу можно различить (Рыбаков, 1967, с. 97 – 99). Думается, что понева, так широко распространенная среди сельского населения Древней Руси, обязательно должна была существовать и среди горожанок на первом этапе развития городов, рост которых, как не раз уже говорилось, шел преимущественно за счет сельского населения. Но по каким-то причинам эта одежда в городах не удержалась, быстро и бесследно исчезла. И городские ремесленники-поневники обслуживали в основном сельское население. Как мог идти процесс исчезновения поневы в городах, позволяет представить интересное наблюдение В. Ю. Крупянской, относящееся к гораздо более позднему периоду. Женщина, вывезенная в молодой еще тогда город Нижний Тагил в 1820-х годах из Тульской губ. (где, заметим, в XIX в. были распространены и сарафан и понева – ИЭАР, карта 40), и в Тагиле носила традиционный южнорусский костюм, в том числе поньку (по описанию это была понева с прошвой), но эта одежда не удержалась, и позже женщины-тулянки в Нижнем Тагиле носили сарафаны (Крупянская, Полищук, с. 120).
У феодалов и, вероятно, у верхушки городского населения в IX – XIII вв. женской одеждой, надеваемой поверх рубахи, было платье (древнее название этой одежды неизвестно) из дорогих материй ярких цветов. Платье, как и рубаха, было, судя по изображениям, узким, облегающим фигуру, и подпоясывалось цветным поясом.
Трудно сказать, когда в точности появилась такая в дальнейшем распространенная женская одежда, надеваемая поверх рубахи, как сарафан. Особые затруднения создаются еще тем, что сам этот (не русский) термин первоначально относился в русских источниках XIV в., как уже сказано, к мужской одежде и в дальнейшем сосуществовал с несколькими другими терминами, обозначавшими один и тот же тип одежды. В документах XV в. сарафан не упоминается. Но начиная с XVI в. таких упоминаний много. В первом из них – духовной князя Ю.А.Оболенского (1547 – 1565 гг.) – среди мужской одежды – кафтанов и терликов – находим «сарафанец шелк желт... на нем 23 пуговицы обвираны золоты да серебряны» (АФЗиХ II, с. 207 – 214). В том же завещании названо много женской одежды, но среди нее сарафан (или сарафанец) не встречается. Нет такого названия и ни в одной из духовных грамот удельных и великих князей XIV – XVI вв. Вместе с тем известна женская накладная одежда того же времени, называвшаяся ферязь, сукман, шубка (Куфтин, с. ПО – 120). Впоследствии эти и другие термины (шушун, костолан, носов) сосуществовали с термином «сарафан», служа названиями женской комнатной одежды, которую носили поверх рубашки. Термин «сарафан» для мужской одежды во второй половине XVII в. не употреблялся. Таким образом, очевидно, что сарафаном стали называть женскую одежду, существовавшую ранее, а вероятно и какие-то новые виды ее, созданные в городах под влиянием одежды зажиточных классов и служилых людей и оттуда распространившиеся в деревню (Куфтин, с. ПО – 115, Маслова, с. 642 – 643). Предположения Б. А. Куфтина о том, что одежда, позже названная сарафаном, могла развиться из первоначального комплекса женской одежды с поневой (из набедренной одежды, получившей лиф и лямки, или из наплечной одежды, удлинившейся, а иногда и утратившей рукава), что изменения эти могли начаться еще в период освоения славянами северных областей позднейшей России и протекать под влиянием одежды южно- и западнославянских, летто-литовских, финно-угорских, скандинавских и даже (опосредствованно) западноевропейских народов, например населения Франции (Куфтин, с. 113, 117), представляются обоснованными, но, оставаясь в пределах наших источников, нельзя этих предположений ни подтвердить, ни опровергнуть, поскольку в нашем распоряжении нет подлинных вещей XIII – XVI вв. или достоверных изображений их, на которых был бы ясно виден покрой.
В Домострое сарафан упоминается несколько раз (Д., ст. 30 – 39; ДЗ, ст. 67), причем в свадебном чине это именно женская одежда. В дальнейшем в течение XVI и XVII вв. число упоминаний сарафана постепенно увеличивается, а в XVIII – XIX вв. сарафан повсеместно был основной одеждой русских горожанок как на севере, так и на юге России. Однако картина распространения этой одежды неясна прежде всего потому, что сам термин распространялся медленнее, чем обозначаемая им одежда. Думается, что упоминаемые источниками женские шубы и шубки, в особенности последние, были одеждой того же типа, что сарафан. Название «шубка» сохранилось за сарафанами еще и в XIX в. во Владимирской, Московской, Рязанской, Калужской, Тульской и многих других губерниях (ИЭАР, карта 43). В начале XVI в. в упомянутой нами духовной грамоте княгини Юлиании Волоцкой названо три теплых шубы на различных дорогих мехах и семь шуб без меха, сделанных из разных шерстяных материй. Таково же примерно соотношение и в духовной князя Оболенского – одна меховая шуба и четыре шубки без меха. В начале XVI в. в одном завещании упомянута «шубка женская зелена»; такая же зимняя суконная – «брюкишна» – шубка была заложена в 1576 г. В XVII в. соотношение остается прежним. В документах, где указана цена вещей, ясно видна разница между дорогой теплой шубой и относительно дешевой холодной шубкой. В приходной книге Дорогобужского монастыря (1603 – 1604 гг.) последняя даже названа «шубенкой» и стоила менее трех алтын (ДДГ, № 87, с. 349-350; АЮ, № 415, с. 444-445; АФЗ и X, II, № 207, с. 212; АЮ; № 248, с. 266). Шуянка М. Ф. Зубова отдала за долг в 3 р. пять шубок – три тафтяных и одну киндячную холодные и одну крашенинную теплую (АШ, № 137, с. 246 – 247). Средняя цена получается 20 алтын за шубку. Но, если учесть, что теплая должна была стоить дороже, цены холодных получаются и того меньше. В конце XVII в. хорошая меховая одежда стоила десятки рублей. Так, в приданом, которое давали в 1696 г. за сестрой братья Нестеровы, богатая шуба, украшенная золотым кружевом, оценена в 24 р. 50 к. 2 д. Там же упомянуты еще две шубы – «осинового» и «василькового» цвета, стоившие почти втрое дешевле (АЮБ, III, № 334-VI, стб. 312-314). Не идет ли в этом случае речь о сарафанах? На ту же мысль наводят и случаи, когда шубы (например, в описи приданого из г. Быхова, 1695 г.) перечислены через одну с телогреями (АЮБ, III, № 334 – VIII, стб. 298 – 300), поскольку известно, что позже телогрею носили с сарафаном (как мужчины – зипун с кафтаном). Возможно, в приданое давали несколько дорогих костюмов, каждый из которых включал телогрею и сарафан.
Несколько раз встречено в документах еще одно из названий сарафана – саян: в г. Егорьевске в 1660 г. и в Старом Быхове в 1663 г. В первом случае речь шла о шелковых одеждах – тафтяной и атласной, во втором – о синей суконной (АЮБ, III, № 928 - I, стб. 260-261; АМГ, III, № 627, с. 524).
Из наших источников видно, что сарафаном, или шубкой (оба термина, по мнению исследователей, восточного происхождения), называлась женская комнатная одежда в виде цельного платья (с рукавами или чаще без рукавов) или высокой юбки на лямках, накладная (надеваемая через голову) или распашная (застегивавшаяся спереди на пуговицы, иногда очень красивые и дорогие). Из-под сарафана могли быть видны расшитые ворот, рукава и подол верхней рубахи – спидницы.
Сарафан шили в большинстве случаев из красивых цветных материй (простейшие – из крашенины, богатые – из дорогих привозных тканей). Украшали их галуном, кружевом, драгоценными пуговицами (по подсчетам П. Савваитова, сарафан мог иметь 13 – 15 пуговиц – Савваитов, с. 179), реже – вышивкой (Маслова, 1978, с. 16). Источники упоминают, например, «шубку женскую холодную, атлас красный, круживо кованое золотное» (АЮБ, II, № 126 – XV, стб. 20). «Кунтыш камчатный, круживо золото и серебряно, огонки бобровые» – так обозначает роспись приданого XVII в. богатый, отороченный мехом сарафан (АЮБ, III, № 328 – IV, стб. 266 – 267). В другой подобной же росписи упомянуты два сарафана – дорогой «шушун сукна красного с нарядом» и гораздо более дешевый «крашенинник с нарядом» (АГО I, on. 1, № 3, л. 21 об.). В приданом волоцкой княжны конца XV в. находим шубы красного, багряного и светло-зеленого цвета из дорогого фландрского и английского сукна (ДДГ, № 27, с. 349 – 350). Суконный сарафан – «шубка женская зелена брюкишна» – встречается и в документах XVI в. (АЮ, № 248, с. 266). Вместе с тем в доме довольно зажиточного феодала в XVIII в. могли быть и относительно дешевые крашенинные сарафаны (АЮБ III, № 329, стб. 271). Наблюдаемая в источниках XV – XVII вв. неточность разграничения терминов «сарафан» и «шуба», как видно, существовала и в более позднее время. Еще в середине прошлого столетия в некоторых северных городах сарафаном называлась как комнатная одежда на проймах, с «золотым» поясом, так и аналогичная по покрою распашная (но, видимо, все же с рукавами) уличная одежда, которая зимой делалась на вате (Семевский, 1864, с. 82; 1870, с. 127).
В XVIII в. продолжалось широкое распространение сарафана в городах и проникновение его в деревню. Во всяком случае, на рисунках XVIII – начала XIX в. горожанки изображены в летнее время почти всегда в сарафанах, и не только на лубочных листках, но и на картинах академических русских и иностранных художников (Комелова, рис. 3, 8, 11, 15, 21, 27 и др.).
В середине XIX в. сарафан был наиболее распространенной традиционной одеждой горожанок во всей Европейской России, но наряду с ним появилась одежда нового типа, которая начала вытеснять «сарафанный» комплекс одежды.
Корреспонденты Географического общества из Кадникова, Вышнего Волочка, Михайлова специально оговаривали, что сарафан и вообще традиционную для того времени одежду носят преимущественно пожилые или бедные, молодые же «с осторожностью подражают моде». А мода тогдашняя для горожанок среднего достатка заключалась в ношении парочки – юбки и кофты, преимущественно из ситца, реже – кисейных. Так одевались, например, в Мезени, Валуйках, Дедюхине, Мензелинске. В некоторых городах (Торжке, Пудоже, Корчеве, Ирбите, Мензелинске, Новгороде-Северском) носили уже и платья – из кисеи, ситца и других фабричных материй. Корреспондент Географического общества писал из Вышнего Волочка, что «только самые бедные девицы и пожилые женщины носят древнюю русскую одежду, большинство же одевается по самой последней моде». Но эта «последняя» мода в малых городах обычно значительно отставала от больших городов, и, наверное, более прав был корреспондент из г. Ефремова, когда писал, что это мода прошлого года, а то и еще более давняя (АГО 41, № 2, л. 4; 42, № 15, л. 12).
На примере распространения сарафана мы можем проследить влияние города на окрестное сельское население. В деревню сарафан проникал медленно и преимущественно в северных губерниях. На всю территорию Европейской России эта одежда так и не распространилась, хотя тенденция к тому наблюдается ясно. В середине и второй половине XIX в. поднимается как бы вторая волна заимствования городской моды, и за несколько десятков лет все виды традиционной одежды (в том числе и ставший уже традиционным сарафан) вытесняются парочкой – одеждой нового городского типа (ИЭАР, карты 38, 39).
В некоторых городах комплект женской одежды с сарафаном удержался до последних десятилетий XIX в. В 1870 г. член Географического общества А. П. Шевяков наблюдал в г. Галиче Костромской губ. среди зажиточных горожан не только сохранность, но даже своеобразный расцвет этой старинной одежды, которая считалась весьма представительной, надевалась в праздники и при различных ритуалах, например, при сватовстве и вообще при всех свадебных торжествах (Шевяков; АГО 116, оп. 1, № 24) (см. также цветную вклейку).
Наконец, женской комнатной и отчасти уличной одеждой в конце рассматриваемого нами периода становится юбка, делавшаяся из красивых, богато орнаментированных материй. В росписи богатого приданого конца XVII в. значится «юбка тафтяная зеленая, юбка стаметная новая зеленая, юбка с бустрогом носильная выбойчатая» (АЮБ III, № 328-IV, стб. 266-267). Последняя, очевидно, служила повседневной одеждой и была сшита не из шелка, а из обыкновенной набивной ткани – выбойки. П. Савваитов считал, что упоминаемый в источниках «саян» мог быть не только распашным сарафаном, но и юбкой, которая придерживалась проймами или помочами (Савваитов, с. 125). В этом случае ясно проступает генетическая близость сарафана и юбки.
Плечевой одеждой горожанки была душегрея – короткая (по большей части без рукавов) распашная кофта, собранная сзади во множество сборок, охватывающих талию пышным кольцом (Гиляровская, с. 43).
В Пудоже в XIX в. душегрейка шилась из штофа или из той же материи, что и сарафан, и имела сзади 18 – 20 «зборов» (АГО, 25, № 30, л. 15). В г. Торопце аналогичная «короткая шубейка», надевавшаяся поверх сарафана, называлась шугай. Так же называлась она и в Дедюхине (АГО, 32, № 17, л. 1, 1849 г.; 29, № 29, л. 15). Душегрейки носили и в Нижнем Тагиле в начале XIX в. (ХОПГ, с. 225). В Галиче их крыли парчой и отделывали бахромой (КС, III, с. 20 – 21).
Вариантом душегреи был появившийся в XVII в. бострог (бустрог) – безрукавка со сборами, которую шили обычно из недорогих материй (например, выбойки) и носили, судя по упоминаниям в источниках, не с сарафаном, а с юбкой. Подобно сарафану, бострог был первоначально мужской одеждой вроде куртки из сукна или даже парчи, с рукавами и нарядными пуговицами (СРЯ I, с. 302). В мужской одежде это название не удержалось, а женская юбка с бострогом, превратившимся в кофту с рукавами (ОРК XVIII в., с. 354 – 355), развилась в «парочку», о которой уже говорилось.
Другая верхняя женская одежда, о которой уже сказано, называлась телогрея. Она также надевалась поверх сарафана и была похожа на него по покрою, но имела длинные, сужавшиеся к кисти рукава, иногда откидные. Телогрея была распашной, застегивалась на множество пуговиц (от 14 до 24-х). Шили ее из шелковых материй, на шелковой же подкладке или на меху. Телогрея была распространена уже в середине XVI в. Во всяком случае, А. Курбский упрекал царя Ивана Грозного в том, что тот, вместо того чтобы отвечать по существу, смешивает важное и бытовые подробности, пишет «о постелях, о телогреях» (ПКГ, с. 115). Эта одежда бывала очень нарядной. «Телогрея куфтя-ная камчатная цветная, ал шолк да жолт, кружево кованое золотое, пуговицы серебряны позолочены», – читаем в описи приданого, перечисляющей и еще три столь же роскошные телогреи червчатого и алого (т. е. различных оттенков красного) цвета (АШ, № 103, с. 125 – 188). Но в целом телогрея встречается в документах XVII в. не часто, реже, чем другие предметы женской одежды. Богатая телогрея, украшенная золотным кружевом «с городами», могла стоить даже дороже шубы – 35 р. 11 а. 4 д., телогреи попроще стоили в конце XVII в. 8 – 9 р. (АЮБ, III, № 336 – VI, стб. 313 – 314). Иногда телогреи подбивались мехом. У простонародья телогрею, видимо, заменяла более простая короткая одежда – шушун, упоминаемая в середине XIX в. Самым южным из русских городов, где носили в середине XIX в. телогрею, был Новозыбков. Здесь она называлась холодник, была длиной по пояс и имела длинные рукава (АГО 46, № 14, л. 4 об.). В Новозыбкове бытовал и длинный холодник (вероятно, одна из форм сарафана).

ОДЕЖДА ДЛЯ УЛИЦЫ
Простейшей верхней одеждой, в которой выходили из дому, у русских, как, пожалуй, и у всех народов мира, была плащевидная – накидываемые на плечи куски ткани или меха без рукавов. В древности плащевидная одежда отличалась разнообразием и применялась всеми слоями населения. Но каждому сословию были присущи свои формы плащей, различные по покрою и материалу.
Наиболее распространена в первый период была вотола, ила волота, – кусок толстой льняной или посконной материи, накидывавшийся на плечи поверх свиты в сырую и холодную погоду (Поппэ, с. 151). И сама материя тоже называлась «вотола» (можно было сказать «свита вотоляна»). Вотолу носило простонародье – крестьяне и небогатые горожане. Упоминания ее относятся преимущественно к XI – XIV вв. В XIV в. вотола, как видно, не считалась одеждой, в которой прилично пойти, например, на такой важный церковный обряд, как причастие. Во всяком случае, московский митрополит Киприан не рекомендоаал приходить к причастию «в волотах» (РИБ VI, с. 242).
Вотола упоминается изредка и во второй период, но в числе дорогих одежд феодальной знати (вотола «сажена», т. е. украшена драгоценными каменьями) (ДДГ, № 12, с. 36). И если можно было украсить яркой золотной вышивкой и жемчугом нагольный меховой кафтан – «кожух» (о чем речь будет ниже), то вряд ли дорогое шитье и каменья могли украшать одежду из грубошерстной ткани. Видимо, речь идет о покрое плаща, напоминающем простонародную вотолу, а не о «вотоляной» одежде в собственном смысле слова*.
Вотола застегивалась или завязывалась у шеи; длина ее была до колен или до икр. Возможно, что вотола имела еще и капюшон (Поппэ, с. 138, 152; СРЯ III, с. 73) (сравни рис. 12, I).
Другой формой безрукавного плаща был мятль, упоминаемый в источниках XII – XIII вв. Мятль носили не только русские, но и поляки (Срезневский, II, стб. 259 – 260). Это была одежда простых людей, но довольно добротная, о чем говорит высокий штраф – три гривны, полагавшийся в том случае, если в драке будет разорван мятль. Покрой этого вида плащей неясен, цвет упомянут только один раз – черный. Такие формы плаща, как киса и в особенности коць, употреблялись преимущественно в княжеско-боярской среде (Срезневский, I, стб. 305; Рорре, s. 16 – 17). Покрой их также неизвестен. А. В. Арциховский считает, что именно коць распространился в Западной Европе под названием «славоника» (Арциховский, 1948, с. 252).
Длинный, почти до пят, застегивавшийся на правом плече драгоценной пряжкой плащ – корзно («кързно», «корьзно») – носили, кажется, только князья. Во всяком случае, все упоминания корзна в письменных источниках связаны с князьями. Корзно, как самая раскошная одежда, противопоставляется в церковной литературе бедной власянице. Многочисленны изображения корзна на иконах, фресках, миниатюрах. Это всегда очень красивые плащи из ярких византийских материй, иногда с меховой опушкой. У человека, одетого в корзно, свободна правая рука, а левая покрыта плащом, из-за чего такие плащи, как корзно или коць, вряд ли были удобной одеждой, да и вообще длиннополый плащ в обыденной жизни, вероятно, не давал нужной свободы движений. В особенности это можно сказать о жизни военной. Если в походе длинный плащ имел известные преимущества, закрывая ноги конного, то в сражении, которое в эпоху феодализма по большей части представляло собой рукопашную схватку, он мог только мешать. Вероятно, поэтому знатные и богатые воины поверх брони надевали плащи, также красивые, богато украшенные, но несколько иного покроя. Можно думать, что в Северной Европе был, по крайней мере с X – XI вв., распространен более короткий плащ, называвшийся луда или оплечье (ПВЛ I, с. 100; Рабинович, 1947, с. 95). Летописец не без иронии описывает варяжского конунга Якуна, носившего
_________________
* Комментатор ДДГ определяет ьотолу как «простую верхнюю одежду» (ДДГ, с. 512).
_________________

в бою «истканную златом» луду, которую, однако, пришлось бросить, спасаясь от русских войск. Шитые золотом оплечья новгородских богатеев упоминал в 1216 г. князь Ярослав Всеволодович, призывая своих воинов не льститься богатой добычей (ПСРЛ, IV, ч. 2, с. 190). Э. А. Рикман отмечает изображения легких плащей на фигурах всадников, украшающих стены Дмитровского собора во Владимире (Рикман, с. 38).
В XIV в. встречается новое название богато украшенного боевого плаща – приволока. Московский великий князь Дмитрий Иванович перед славной Куликовской битвой передал все знаки, отличавшие его как военачальника, своему оруженосцу – рынде Михаилу Андреевичу Бренку «и приволоку свою царскую возложил на него» (ПКБ, с. 66). Приволока как нарядный плащ знатного воина упоминается изредка и в XVI – XVII вв. «Приволока камчата жолта с горностаем» была в числе вещей князя Никиты Александровича Ростовского, скончавшегося в 1548 г. Примерно в те же годы названа среди имущества князя Оболенского «приволока бархат з горностаем» (АЮ № 420, с. 451 – 454; АФЗиХ, № 207, с. 207 – 214). Вместе с тем богато украшенная обшивкой и даже вошвами приволока была в третий период также и женской одеждой (Савваитов, с. 110 – 111).
В качестве парадной одежды длинный плащ сохранялся у зажиточных горожан еще в XV в. На иконе 1467 г. молящиеся новгородцы изображены в таких плащах, достигающих почти до щиколоток (сравни цв. вклейку). Но покрой этих плащей совсем не похож на корзно или коць. Разрез был не у правой руки, а посредине, так что обе руки можно было довольно свободно выпростать. Плащ имел отложной воротник, называвшийся также оплечье, вдоль пол было до двадцати пар декоративных горизонтальных петель (Арциховский, 1970, с. 291), очевидно вышитых золотной или цветной нитью и имитировавших застежку, как это было распространено и позднее в военной одежде славянских войск. В целом же плащи без рукавов в XV – XVII вв. вытесняет гораздо более удобная верхняя одежда с рукавами, о которой мы скажем ниже. Впрочем, манера носить парадную верхнюю одежду накинутой на плечи, очевидно, укоренилась довольно глубоко и породила как у русских, так и у западных славян особый тип платья с чисто декоративными длинными узкими рукавами, в которые руки вовсе не продевались. Она имела длинные полы с двумя рядами ложных петель, чем была похожа на только что описанные плащи новгородских бояр. Называлась эта одежда охабень и носилась внакидку, иногда даже с завязанными сзадч узлом рукавами. С этим несколько небрежным способом ношения охабня, отнюдь не говорившим о боевой готовности владельца, связано и его первое упоминание в летописи под 1378 г. Но охабень упомянут только в поздней редакции этого повествования в XVI в. (ПСРЛ XI, с. 27), что заставляет сомневаться, существовал ли охабень в XIV в. В XVI – XVII вв. он был довольно широко распространен, преимущественно в кругу феодальной знати и богатых горожан. Так, среди имущества московского гостя Григория Юдина было два нарядных охабня – один белый, другой вишневый «с плащи жемчужными и с каменьем» (АГР I, № ПО, с. 389) (очевидно, имеются в виду драгоценные украшения). Возможно, охабень носили и женщины. Во всяком случае, в описи богатого приданого в г. Кашине значилось три «охабенка» (один из них – холодный крашенинный, т. е., видимо, летняя накидка). В описи мужских вещей конца XVII в. из г. Ростова – также три охабня с нашивками, в том числе два суконных дорогильных – червчатый и желтый (АЮБ III, №336 – V, стб. 309 – 312, 1695 г.; 328 – V, стб. 207 – 262). Охабней, подбитых мехом, нами не встречено.
В XVIII – XIX вв. плащевидная одежда вновь получает некоторое распространение, но только у господствующих классов, преимущественно у военных. Здесь явно влияние западноевропейской моды в военной форме. Распространяются безрукавные плащи и (у некоторых конных) короткая, накидываемая на одно плечо парадная форменная одежда с рукавами, например ментики у гусар (по происхождению своему венгерские).
В первый период развития городов, кажется, не так разнообразна была верхняя теплая одежда с рукавами. Чаще всего упоминается кожух. Само название говорит, что это была одежда из кожи, шкуры животного мехом внутрь. Мало у кого из горожан не было овчинного кожуха или, как его позже стали называть, тулупа. Рядовые горожане, как и крестьяне, одевались в нагольные кожухи или более короткие полушубки (это название тоже позднее). Люди побогаче – городская верхушка, феодалы – шили роскошные кожухи, покрытые золотной византийской материей, обшитые кружевами, украшенные каменьями. В 1252 г. Даниил Галицкий так нарядился для встречи с иноземцами: «кожух же оловира грецкого и круживы златыми плоскими ошит и сапоги зеленого хза шиты золотом» (ПСРЛ II, стб. 814). Видимо, это была довольно длинная одежда, из-под которой были видны только сапоги. Дорогой кожух был желанной военной добычей (СПИ, с. 11); надо думать, что эта одежда имела важное престижное значение. Если народ носил кожухи, защищаясь от зимнего холода, то богачи и феодалы щеголяли в них и в теплое время года. У Ивана Калиты, например, было четыре кожуха, шитых жемчугом, в том числе один малиновый («червленый»), и два, украшенных, кроме жемчуга, еще металлическими бляхами – аламами (ДДГ, № 1, с. 8; Базилевич, с. 26). Кожухами во второй период называли иногда и не нагольную одежду: один из кожухов Калиты был крыт желтой объярью, а спустя полтораста лет верейский князь Михаил Андреевич завещал своему зятю князю дорогобужскому «кожух крыт камкой, подбит соболем» (ДДГ, № 80, с. 312).
В последующие же периоды горожане носили на улице разнообразную верхнюю одежду в зависимости от погоды, времени года и достатка владельца. Аналогично современной можно выделить летнюю, осеннюю (или, как мы бы сказали сейчас, «демисезонную») и зимнюю верхнюю одежду, хотя, как увидим, разница между сезонными видами одежды была не так ясно различима, как социальная. К летней, осенней или осенне-весенней мы отнесем условно верхнюю одежду из легких или более плотных тканей, но не на меху.
Излюбленной выходной одеждой для не слишком холодной погоды, носимой мужчинами и женщинами весной и осенью, была однорядка. Однорядки шили из сукна или иных шерстяных тканей «в один ряд» (т. е., по-видимому, без подкладки), что, как думают, и обусловило само название. Это была распашная длинная широкая одежда с длинными откидными рукавами и прорехами для рук у пройм. Полы ее делались спереди короче, чем сзади. «Однорятка женская сукно кармазин малиновый цвет, у ней 12 пуговиц серебряные большие на сканое дело, да однорядка женская вишневая», – сказано в описи имущества посадского человека 1672 г. Встречаем в описях и упоминание отрезов: «сукно на однорядку синее». «Однорядка лазоревая брюкишна» упомянута в завещании начала XVI в. (АЮ, № 415, с. 445).
Летом зажиточные мужчины и женщины носили внакидку («на опаш») легкие шелковые опашни свободного покроя с длинными, суживающимися к запястью рукавами, на шелковой же или бумажной подкладке. Полы опашня, как и у однорядки, были длиннее сзади; надевая его в рукава, все же не подпоясывали (Савваитов, с. 93). Такой опашень найден при строительстве Московского метрополитена в трещине стены Китай-города (Киселев, с. 157 – 158). Опашень украшали крупные пуговицы. «Опашен бархат зелен з золотом 11 пуговиц грушчатых... опашен зуфь светлозеленая амбурская 9 серебряных грановитых пуговиц...» – читаем в завещании князя Ю. А. Оболенского, составленном в середине XVI в. Всего в гардеробе этого князя было семь кафтанов (в том числе один терлик), пять однорядок, три ферязи, четыре опашня, два армяка, один сарафанец, две епанчи и шесть шуб (АФЗиХ, II, № 207, с. 207-214).
Сарафанец – длинная, довольно узкая распашная мужская одежда, давшая, как уже сказано, название и женскому сарафану, видимо, не была распространена очень широко. Упомянутая впервые к концу XIV в., она держалась до середины XVII в. только среди знати. Желтый шелковый сарафанец князя Оболенского застегивался на 23 золотых и серебряных пуговицы.
Армяк (иран. урмак), который простые люди шили из толстого домотканого сукна – армячины, был свободной халатооб-разной верхней уличной одеждой. Но знатные люди носили армяки только дома (Савваитов, с. 5) и шили из более дорогих тонких тканей: «армяк мухояр лазорев», «армяк тонкое полотенце».
Чрезвычайно парадной верхней одеждой московской знати в XVI – -XVII вв. была ферезея – длинная, прямая, несколько расклешенная книзу, широкая, с откидными рукавами. Шили ее из дорогих сукон, украшали вышивкой и даже камнями, подбивали иногда дорогим мехом (например, соболями), надевали поверх ферязи или кафтана. Ферезея, как думают некоторые исследователи (Левинсон-Нечаева, 1954, с. 312 – 315; Гиляровская, с. 72 – 74), была в XVII в. даже чем-то вроде должностной парадной одежды стольников царского двора.
Епанча, о которой мы говорили выше как о разновидности кафтана (япончица, ермулук, тур. япондже), могла представлять собой и безрукавный плащ типа бурки. Епанча теплая, на меху, называлась также ментеня (Савваитов, с. 76, 183 – 184) («ментеня камка на черевах лисьих и г.упках собольих». – АФЗиХ, II, №407, с. 207).
Пожалуй, наиболее характерной женской верхней одеждой был летник – свободный, не слишком долгополый (так, что видны были стопы), с широкими рукавами, которые назывались никапками и украшались дополнительными специальными нашивками – вошвами из другого материала: «Летник камчат черв-чат вошвы бархат с золотом зелен» (АЮ, № 248, с. 266). Вошвы, по-видимому, хранились отдельно и могли нашиваться на разные летники. Так, в завещании волоцкой княгини Юлиании (1503 г.) названы 4 летника без вошв и отдельно 12 вошв. «Вошва на одну накапку шита золотом да сажена была жемчюгом да жемчюг с нее снизан, а осталося его немного» (ДДГ, № 87, с. 349 – 350). Драгоценная вошва была, таким образом, «ограблена», но хранилась в сундуке княгини. По мнению И. Е. Забелина, летник был по большей части накладным, но делались и распашные летники, которые назывались опашница (Забелин, 1869, с. 634). В самом деле, при описании летников почти никогда не упоминаются пуговицы. Летник надевали поверх сорочки и сарафана. Это была специфически женская верхняя одежда, которую никогда не надевали мужчины. Теплый летник с такими же накапками и вошвами, но подбитый мехом, назывался кортель, кортли или торлоп (Савваитов, с. 69, 108).
В последующие периоды теплой верхней одеждой горожан – мужчин и женщин были шубы (сам термин джубба восточного происхождения). Шубы разнились весьма значительно по покрою и материалу. По сути дела, они имели одну непременную общую черту – все были меховыми. Бедные горожане, как и крестьяне, носили по-прежнему шубы преимущественно из овчины – шкур овец, гораздо реже – из козьего меха – фактически те же кожухи. У зажиточных же горожан и феодалов шубы делались из тщательно подобранных, иногда драгоценных, мехов, крылись красивой материей, украшались вышивкой, кружевом и т. п. Шубы, как и кафтаны (мы приводили и термин «кафтан шубный»), бывали разных фасонов в зависимости от моды. В частности, уже в XV в. известна «русская шуба», а позже – «шуба турская» – термины, аналогичные названиям фасонов кафтана. Богатые люди имели помногу шуб. Так, в конце XV в. у волоцкой княгини Юлиании было 11 шуб, в том числе 4 мужские: «шуба русская на соболях бархат червчат с золотом, шуба русская на соболях камка бурская с золотом тяжелая, кожух на беличьих черевих камка бурская с золотом тяжелая, шуба на куницах камка бурская с золотом и серебром» (ДДГ № 87, с. 349 – 350). Спустя более чем полстолетия в гардеробе князя Оболенского были «шуба на соболях бархатная, шуба на соболях камка 11 пуговиц серебряных резных грановитых, шуба пупки собольи наголо (т. е. не покрытая. – М. Р.), шуба кунья наголо... две шубы горностайны» (АФЗиХ, XII, № 207, с. 207 – 214). Еще на столетие позже, в 1668 г., в г. Шуе В. И. Бастанов давал в приданое за дочерью 5 шуб: «шуба атлас золотный с круживом... на горностаях, шуба куфтерная желтая камчатая на соболях, круживо кованое серебряное, пуговицы серебряны позолочены; шуба атласная цветная на куницах, круживо цепковое золотое, пуговицы серебряны золочены; шуба куфтерная алая камчатная на горностаях, круживо кованое золотое, пуговицы серебряные золочены; шуба тафта цветная на хребтах на бельих, круживо кованое серебряное, пуговицы серебряны позолочены» (АШ № 103, с. 185 – 188). Это перечисление богатых шуб стало в XVII в. мишенью демократической сатиры: в «Росписи о приданом» упоминаются: «шуба соболья, а другая – сомовья» (РДС, с. 125) (т. е. «на рыбьем меху», как любили острить позднее).
Шуба попроще, на овчине или на заячьем меху, крылась крашепиной и называлась кошуля. Кошулю носили мужчины и женщины (Савваитов, с. 65).
О покрое шуб у нас сведений мало. Можно лишь сказать, что шуба делалась обычно распашной, широкие рукава суживались к кисти; бывали и откидные рукава (у турской шубы они сочетались с обычными) (Гиляровская, с. 75). Длина шубы менялась в зависимости от фасона – немного ниже колен и почти до пят. Воротник был меховой, различных фасонов (например, у русской шубы – отложной). Это была в общем свободная одежда, но шуба турская кроилась как халат, а русская – больше в талию. Украшения те же, что и у другого верхнего платья: петлицы, пуговицы, кованое кружево, меховая опушка.
Как мы увидим ниже, шуба была, пожалуй, самым нарядным одеянием русских феодалов и зажиточных горожан. У богатых \ людей были специальные шубы разного назначения (например, столовая, санная, или ездовая, и пр.). Бедный же человек довольствовался одной, совсем не роскошной шубой. Такую простую шубу носил, например, московский митрополит Филипп в период своей ссылки (1566 – 1568 гг.). Она сохранилась как реликвия в патриаршей ризнице. Шуба длинная, прямая, с небольшими, расширяющимися внизу клиньями. Рукава, сверху очень широкие, к кисти суживаются; пуговицы (их всего 30) пришиты на правой поле, петли – на левой (следовательно, в XVI в. застежка была уже не только на левую сторону, но и «мужская» – на правую). Домотканое черно-коричневое грубое сукно покрывало обыкновенную коричневую овчину. Маленький отложной воротник был того же меха. Но по покрою шуба не отличалась ,,т тех, какие носили и феодалы (Левинсон-Нечаева, 1954, с. 309 – 310). В частности, великий князь Василий Иванович, отец Ивана Грозного, изображен на портрете в шубе того же покроя.
В последний из рассматриваемых нами периодов (XVIII – XIX вв.) верхнее уличное платье изменилось, пожалуй, больше всего, поскольку петровские новшества в области одежды касались в первую очередь тех частей костюма, которые надевались на улицу, ко двору, в гости и т. п. Что же касается людей среднего достатка и бедных горожан, то их верхняя одежда хотя и менялась довольно значительно, но сохраняла еще черты древности. Это в особенности можно сказать о средних и малых городах. Верхняя одежда горожан середины XIX в. отличалась разнообразием. Источники называют до 25 предметов. Среди них встречаем старинные: азям, армяк, гуню, зипун, кабат, кафтан, полукафтанье и шубу. У нас нет возможности проследить изменения покроя этих вещей, но несомненно, что некоторые предметы сохранили от древних времен только названия. Например, зипуном в г. Вышнем Волочке называлась не узкая одежда, надеваемая под кафтан, а «широкий армяк», видимо надевавшийся поверх остального платья на улицу (АГО 41, № 2, л. 2-4).
Из широкой верхней одежды, которую можно было носить на улице и в помещениях, шире всего был распространен длинный сюртук (описан в 22 городах – от Кадникова на севере до Новгорода-Северского на юте), который шили из сукна или нанки, с разрезом или без разреза сзади. Судя по названию, это одежда французского происхождения, но описания корреспондентов показывают, что она приспосабливалась к местным условиям. Так, в Чебоксарах носили сюртуки на меху и вате (АГО 14, № 101, л. 71 – 72), в Одоеве шили сюртуки с борами – сборками сзади, застегивающиеся на крючки, а не на пуговицы (АГО 42, № 14, л. 4), т. е. скорее похожие на поддевку. Разновидностью суртука была двубортная сибирка, которую тоже иногда шили со сборами (г. Лихвин, АГО 15, № 10, л. 6). Сибирка распространена довольно широко: она названа в восьми городах – от Мезени до Павловска. Одна песня, записанная в г. Кеми, обрисовывает характер этого верхнего платья: одежда относительно легкая. Девушка говорит про суженого, что «он не в шубе, не в кафтане, в одной легонькой сибирке» (АГО 1, № 59, л. 18). Из одежды того же типа, но иного покроя корреспонденты называют казакин – армяк со сборами (АГО 41, № 2, л. 3) и поддевку – также со сборами сзади, на крюках вместо пуговиц. У нас нет точных сведений о покрое верхней части казакина, но поддевка, судя по более поздним образцам, лацканов не имела и могла застегиваться наглухо.
В середине XIX в. мы встречаем верхнюю одежду с древним названием «свита» только в южных городах Фатеже, Бирюче, Новгороде-Северском, Краснокутске, граничащих с значительными массивами украинского населения, среди которого, как известно, это название сохранялось все время. Короткая – до колен – свита называлась в Бирюче и Новгороде-Северском свита-юпка или просто юпка (АГО 9, № 32, л. 6; 46, № 16, л. 6 об.). Свиту зачастую шили на меху, крыли нанкой, китайкой, иногда – черным сукном или черным плисом.
Из других предметов верхней одежды, видимо появившихся под влиянием соседей, дважды назван бешмет (Дедюхин, Черный Яр Астраханской губ.), короткий, до колен, сшитый из легкой материи «на манер казачьих кафтанчиков» (АГО 2, № 27, л. 1 об.).
Наиболее распространенной верхней уличной одеждой рядовых горожан был халат – широкий и длинный, из нанки или сукна, он надевался поверх комнатного верхнего платья, иногда и поверх полушубка (г. Бирючь), и подпоясывался матерчатым кушаком. Халат как будничная или даже праздничная верхняя одежда встречен в тринадцати городах – от Вологодской (г. Кадников) до Черниговской и Астраханской (г. Погар, Соленое займище) губерний. Подобного же типа одеждой были, видимо, балахон (города Пудож, Верховажский Посад), ватный капот (г. Ирбит), пониток (города Верховажский Посад, Дедюхин, Калязин), чекмень (г. Новозыбков).
Не столь широкая верхняя одежда, обычно суконная, с отложным воротником – чуйка – отмечена в девяти городах центра и юга Европейской России (от Вышнего Волочка до Но-возыбкова). Если чуйка была одеждой простонародной, впоследствии характерной для мещан, то шинель (встреченная в шести городах примерно на той же территории от Ярославской до Черниговской губ.) не как форменная одежда была характерна для людей более зажиточных, и притом следящих за модой (например, в г. Боровске – преимущественно для молодежи). Пальто, упомянутое при описании городов Чебоксары и Крапивна, было не только уличной одеждой: в пальто можно было (например, в Петербурге) и дома принимать гостей (Белинский, 1845, с. 71 – 72). Но специфически уличной меховой одеждой были бекеша (в первой половине XIX в. в ней щеголяли – ср. бекешу Ивана Ивановича в гоголевском Миргороде) и шуба. Тулуп у горожан упомянут всего один раз – в г. Погар Черниговской губ.
Женская уличная одежда в этот период была, кажется, менее разнообразной. Наряду с широко бытовавшими шубами, шубками и полушубками, о которых мы уже говорили, встречаются упоминания бурнусов (АГО 15, № 10, л. 6), манто, пальто и салопов (АГО 14, № 101, л. 71 – 72; 29, № 23, л. 2 об.; 47, № 17, л. 5 – 6 и др.). На севере, в Мезени, женщины и мужчины зимой по-прежнему носили верхнюю одежду, заимствованную у местного нерусского населения, – малицы и совики, пыжиковые шапки (Быстрое, с. 304). Из старой женской верхней одежды в XVIII – XIX вв. встречается шугай – теплый ватный халат, иногда крытый бархатом. На юге от Перемышля до Новозыбкова была распространена легкая летняя верхняя одежда – холодник. Она была короткой (не ниже колен, а иногда только до пояса), без воротника, но с капюшоном.
В четвертый период увеличивается различие между мужской и женской верхней одеждой; у горожан почти неизвестна одежда, общая для мужчин и женщин (так, могли носить разве кафтан, и то не везде). Утверждается и возникшее, по-видимому в XVI в., различие «мужского» и «женского» способа застегивать одежду – у женщин по-старому правая пола заходит на левую и застежка слева, у мужчин – левая на правую и застежка справа.



_________________
...Якiй ты в чорта лыцарь, коли голою сракою їжака не вбъешь?!
Не в сети
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Рабинович М.Г.
СообщениеДобавлено: Январь 16th, 2010, 2:20 am 
Гуру Карательной Реконструкции
Аватара пользователя

Зарегистрирован: Ноябрь 28th, 2009, 8:41 pm
Сообщения: 1206
Откуда: Оттава
Имя: Олег Шиндлер
Интересующие направления: Доспехи и Оружие
Боевая ориентация: Боевой
Боевые предпочтения: Бугурт
ГОЛОВНЫЕ УБОРЫ
В первый период развития городов рядовые горожане, как и крестьяне, носили меховые, валяные и плетеные шапки различных фасонов. По изображениям на фресках киевского Софийского собора и на русальских браслетах, о которых уже говорилось, известны островерхие, высокие, с несколько свисающими (обычно назад) концами клобуки или колпаки, в которых изображали скоморохов и гусляров. Возможно, это – ритуальные головные уборы.
Хорошо известны по изображениям также полусферические, с меховой опушкой шапки, составлявшие важнейшую регалию князей (Арциховский, 1944, с. 18 – 30). Фасон этот оказался чрезвычайно устойчив. Получив в XIV в. в подарок золотую тюбетейку бухарской работы, московские князья велели приделать к ней соболью опушку, так что тюбетейка стала похожей на традиционную княжескую шапку и только тогда превратилась в великокняжеский, а затем царский венец, по образцу которого вплоть до XVIII в. делали венцы русских царей.
Но вернемся к головным уборам рядовых горожан. Упомянутая ранее валяная темно-серая шапка XIV – XV вв. напоминает бытовавшие еще в XIX в. у крестьян грешневики, а плетенная из корней шляпа XIV в. – круглая, с плоской тульей и широкими полями (как у позднейшего украинского бриля) – бывшие в моде в Европе в конце прошлого – начале нынешнего столетия «канотье» (Кирпичников, 1969, с. 24; Колчин, 1968, с 85).
Во второй и третий период мужские головные уборы отличались разнообразием. Фасоны их претерпели значительные изменения, как и мужские прически, что иногда было взаимосвязано: например, в XV – XVI вв. волосы стригли совсем коротко, как мы бы сейчас сказали, «под машинку» (Арциховский, 1970, с 296; Гиляровская, с. 82 – 83), поскольку вошло в моду ношение круглой шапочки вроде восточной тюбетейки, закрывавшей только макушку, – тафьи или скуфьи. Привычка к такой шапочке уже в XVI в. была так сильна, что Иван Грозный, например, отказывался снимать тафью даже в церкви, несмотря на требования самого митрополита Филиппа (Костомаров с. 71). Тафья или скуфья могла быть простой темной (у монахов) или богато расшитой шелками и жемчугом.
Пожалуй, наиболее распространенной формой собственно шапки был по-прежнему колпак – высокий, кверху суживавшийся (иногда верх заламывался и отвисал). Внизу у колпака были узкие отвороты с одной – двумя прорехами, к которым прикреплялись украшения – пуговицы, запоны, меховая оторочка. Колпаки в XVI – XVII вв. были распространены чрезвычайно широко. Они были вязаными и шитыми из разных материй (от бели и бумаги до дорогих шерстяных тканей). Известны колпаки спальные, комнатные, уличные и парадные. В завещании начала XVI в. раскрывается любопытная история о том, как русский князь Иван взял у своей матери – волоцкой княгини – «во временное пользование» разные фамильные драгоценности, в том числе серьги из сестриного приданого, и пришил себе на колпак, да так и не отдал (ДДГ, № 87, с. 349 – 350). Должно быть, этот колпак был очень нарядным головным убором щеголя. Столетием позже среди имущества Бориса Годунова упомянут «колпак саженой; на нем 8 запон да на прорехе 5 пуговиц» (Савваитов, с. 55). Разновидностью колпака был в XVII в. науруз, имевший в отличие от колпака небольшие поля и также украшенный пуговицами и кистями (Савваитов с. 84). Поля науруза были иногда загнуты вверх, образуя острые уголки, верх закруглен, что любили изображать миниатюристы XVI в., отличая русский головной убор от татарского (Громов, 19776, с. 206 – 208).
Среди зажиточных горожан были в XVII в. распространены мурмолки – высокие шапки с плоской, расширяющейся книзу (наподобие усеченного конуса) тульей и с меховыми отворотами в виде лопастей, пристегивавшимися к тулье двумя пуговицами. Мурмолки шили из шелка, бархата, парчи и украшали дополнительно металлическими аграфами.
Теплыми головными уборами мужчин были меховые шапки. Бедный человек носил шапку из овчины, богатый – из дорогих мехов, крытую яркими материями. Среди фасонов мужских шапок источники называют треух, или малахай, – шапку-ушанку, такую же, как и у женщин. Наиболее парадной была горлатная шапка, высокая, расширяющаяся кверху, с плоской тульей. Упоминаются также «черевьи» шапки.
Подобно тому как принято было надевать при парадных выходах одну одежду поверх другой (например, зипун – кафтан – однорядку или шубу), надевали и по нескольку шапок: тафью, на нее колпак, а поверх него еще горлатную шапку (Костомаров, с. 72).
Особые головные уборы (разного рода клобуки) были у духовных лиц различных рангов.
Петровские реформы обязали городскую верхушку носить парики и шляпы современных европейских фасонов. И в дальнейшем эти слои городского населения неукоснительно следовали европейской моде даже тогда, когда правительство с ней боролось. Например, в 1796 г. было запрещено носить «якобинские» круглые шляпы, но этому запрету подчинились только в столицах и то ненадолго (Толченое, с. 316). В первой четверти XIX в. вошли в моду высокие твердые цилиндры, а для прогулок – мягкие широкополые фетровые шляпы, получившие по имени популярного южноамериканского политического деятеля название боливар.
Все эти новшества не коснулись, однако, широких слоев горожан (если не считать, конечно, чиновников и вообще всех, носивших форму – по большей части с треуголками). И в 40 – 50-х годах XIX в. в особенности в средних и малых городах мужчины носили суконные и войлочные шапки старинных фасонов наряду с новомодными фуражками и картузами (АГО 25, № 10, л. 7 – 8), зимой – меховые шапки и треухи. Однако такие головные уборы, как колпаки, мурмолки, тафьи и пр., уже не встречались.
Женские головные уборы в городах долгое время были, подобно крестьянским, гораздо сложнее, чем мужские, вследствие прочно укоренившегося древнего обычая, согласно которому волосы замужней женщины должны были обязательно быть целиком закрыты.
В IX – XIII вв. наиболее распространенным у горожанок был, кажется, полотенчатый головной убор – повой, или убрус. Длинный кусок ткани вроде полотенца обвивался вокруг головы, закрывая целиком волосы женщины. Оба конца могли спускаться на плечи и грудь (см. цветную вклейку).
Археологические находки позволили реконструировать у богатых русских горожанок этого времени как полотенчатый головной убор с аппликацией и вышивкой (Шеляпина, с. 54), так и более сложную рогатую кику с вышитыми золотом кринами на очелье (Даркевич, Фролов, с. 342 – 352). Кичкообразный головной убор с колтами реконструирует для черниговской горожанки Б. А. Рыбаков (Рыбаков, 1949, с. 55). П. П. Толочко, на наш взгляд без конкретных оснований, распространил этот убор на Киевщину (Толочко, 1980, с. 191). Для северных областей сведений о головном уборе древнерусских горожанок нет, но в крестьянских погребениях Вологодской обл. найдены украшения, принадлежащие, по мнению исследователей, как полотен-чатым головным уборам – покрывалам, так и расшитым бляхами кокошникам (Сабурова, 1974, с. 92). Таким образом, уже в первый период развития городов можно проследить все три типа головных уборов, бытовавших в древности и развившихся позднее – повой, кичку и кокошник.
О втором периоде – XIV – XV вв. – в источниках сведений почти нет. На упомянутой уже иконе «Молящиеся новгородцы» знатная новгородская женщина изображена в повое. Можно думать, что продолжали развиваться и две другие формы женского головного убора.
К третьему периоду – XVI – XVII вв. – относится множество упоминаний, описаний, изображений и некоторое количество реалий (частей головного убора, сохранившихся или найденных при раскопках).
Основные части сложного женского головного убора перечислены в свадебном чине, рекомендованном в XVI в. Домостроем. При приготовлениях к свадьбе предписывалось на блюдо возле «места» молодых в доме невесты «положити кика, да положити под кикой подзатыльник, за подубрусник, да волосник. да покрывало» (ДЗ, ст. 67, с. 166 – 167, 175 – 176).
Подубрусник, или повойник, представлял собой легкую мягкую шапочку из цветной материи; под него и убирались заплетеные в две косы волосы женщины. Сзади повязывался для той же цели одинаковой с повойником расцветки платок – подзатыльник. Поверх всего надевали убрус – полотенчатый, богато вышитый головной убор, закалывавшийся специальными булавками (иное его название – шлык); другой вариант головного убора – названный Домостроем волосник – сетка с околышем из золотных или вышитых золотом материй. Археологические находки волосников в погребениях знатных женщин датированы
XVI и XVII вв. В Москве на ул. Фрунзе (на территории бывшего Знаменского монастыря) под надгробной плитой 1603 г. найден волосник (Рабинович, 1964, с. 281), на околыше которого вышиты изображения единорогов – символ смерти. Возможно, этот волосник был заготовлен хозяйкой специально, как смертная одежда. Волосники встречены и в погребениях цариц. По мнению И. Е. Забелина, волосник надевали иногда и вместе с убрусом – под убрус или поверх нею (Забелин, 1869, с. 600).
Наконец, главной частью головного убора была (очевидно, в тех случаях, когда поверх волосника не надевался убрус) кика, или кичка, – символ замужества. Кика имела мягкую тулью, окруженную жестким, расширяющимся кверху подзором. Она была крыта яркой шелковой тканью, спереди имела расшитое жемчугом чело, у ушей – рясы, сзади – задок из куска бархата или собольей шкурки, закрывавший затылок и шею с боков. Поверх кики надевался иногда еще платок, так что оставалось видно чело (Гиляровская, с. 103).
Кроме кики, источники XVII в. называют сороку и (чаще) кокошник, но исследований древней конструкции этих уборов пока нет, сам же характер упоминаний не позволяет о ней судить. Исследователи отмечают связь упоминаемых в XVI –
XVII вв. кики, сороки и кокошника с женскими головными уборами, бытовавшими у крестьян и даже у горожан еще в середине XIX в. «В некоторых захолустьях, – писал П. Савваитов, – еше и в настоящее время можно видеть не только у крестьянок, но даже у горожанок головной убор, похожий на бурак или кузовок, иногда с рогами, сделанными из лубка или подклеенного холста, обтянутый позументом или тканью яркого цвета и украшенный разными вышивками и бисером, а у богатых баб даже жемчугом и дорогими камнями». Но разницы между кикой, сорокой и кокошником Савваитов не видел (Савваитов, с. 56). В. И. Даль писал о сороке: «Это некрасивый, но самый богатый убор, уже выходящий из обычая; но мне самому еще случалось видеть сороку в десять тысяч рублей» (Даль, т. IV, с. 281). Роскошные, шитые золотом сороки и кокошники не раз названы в составе приданого богатой горожанки XVII в. (см. приложение II). Богато вышитую свадебную сороку-золотоломку, которую молодуха носила по праздникам и в первые два-три года после свадьбы, для XIX – начала XX в. отмечает Г. С. Маслова (Маслова, 1984, с. 16).
К. А. Авдеева, описывавшая в 1842 г. одежду жителей Курска, отмечала, что «прежде, когда во всех богатых домах носили русскую одежду, кокошники низали дорогим жемчугом с каменьями»; такой кокошник стоил больше тысячи рублей (Авдеева, 1842, с. 58). Намечающиеся в источниках различия скорее социальные, чем территориальные: сорока и кика – у посадских людей, кокошник – у феодалов и высшего слоя купцов. Если вспомнить, что в середине XVII в. Мейерберг изобразил московскую крестьянку в кичкообразном (расширяющемся кверху) головном уборе (Мейерберг, 1903, с. 86), то можно предположить, что в центральных русских землях (бывших Московском и Владимирском княжествах) по крайней мере в XVII в. существовал женский кичкообразный головной убор. Кокошники же были принадлежностью туалета знатных и богатых женщин повсеместно. В северных русских землях какие-то твердые головные женские уборы существовали и до XIII в. Но кика и сопровождавшие ее части головного убора, вероятно, имели большее распространение и поэтому еще в XVI в. вошли, как мы видели, в такое общерусское руководство к устройству семейной жизни, как Домострой.
Итак, традиционный, очень сложный по составу женский головной убор, который не снимали и дома, был характерен для IX – XVII вв. и удержался у некоторых социальных слоев горожан почти до XIX в.
Выходя на улицу, женщина зачастую надевала поверх этого убора платок или (у зажиточных слоев населения) шапку или шляпу.
Источники знают, помимо общего названия «шапка» и «шляпа», также специальные термины, обозначавшие женские Уличные головные уборы различных фасонов: каптур, треух, столбунец и даже чепец. Женские шляпы были круглыми, с небольшими полями, богато украшались шнурами из жемчужных и золотных нитей, иногда драгоценными камнями. Шапки были меховыми, по большей части с матерчатым верхом. Шапка-столбунец была высокой и напоминала мужскую горлатную шапку, но суживалась кверху и имела дополнительную меховую опушку на затылке. Каптур был круглым, с лопастями, закрывавшими затылок и щеки, треух напоминал современные ушанки и имел верх из дорогих тканей [Забелин, 1869, с. 577 – 603; Гиляровская, с. 105; Савваитов, с. 149 – 150). Иногда платок – фата – повязывался и поверх меховой шапки, так что угол его свешивался на спину. «Шапка польская с куницей, верх камчатной, треух куней верх изобравной»; «шапка женская, шитая битым золотом, с круживом низаным... шапка горлатная лисья» (всего перечислено пять шапок); «каптур соболей наголной»; «чепец косой камчатной красной, круживо золотое с серебром» (всего перечислено три чепца), – читаем в источниках XVI – начала XVIII в. (Пенза, 1701 г. – АЮБ, III, № 334 – IX, стб. 300; Шуя, 1668 г. – АШ, № 103, с. 186, 198; 1576 г. – АЮ, № 248, с. 266; конец XVII в. – АЮБ III, № 328 – IV, стб. 267).
Подобные данные о головных уборах горожанок содержатся в ответах на Программу Русского географического общества. Относясь формально к концу четвертого периода – середине XIX в., они характеризуют и время несколько более раннее: иногда корреспонденты писали не только о том, что бытовало в их время, но и о том, что отмирало или было уже вытеснено новыми головными уборами. Нужно отметить и то, что многие корреспонденты описывали только платье горожанок, не касаясь вовсе головного убора; данные и в этом случае получились неполные.
Наиболее распространен в середине XIX в. был головной платок. Он упомянут в 27 городах: от Пудожа на северо-западе до Новгорода-Северского на юге. При этом иногда названы особые местные формы головного платка – повязка (Медынь, Лихвин, Перемышль, Фатеж), подбериха – платок, сшитый из разноцветных лоскутов (Пудож), косынка (Ирбит, Валдай, Корчев, Ядрин), иногда богато украшенная фатка (Козмо-демьянск). Молодые женщины носили яркие платки, пожилые – темные (АГО 14, № 87, л. 4). Во многих северных городах (Усть-Сысольске, Екатеринбурге, с которого брали моду жители многих уральских заводов, Белозерске, Торопце, Галиче, в городах Ярославской губ.) еще носили кокошники. Из Дмитрова сообщали, что кокошник уже вытеснен (значит, незадолго до того он здесь бытовал), в Мещовске кокошник донашивали еще старухи. Из южных городов кокошник отмечен в Валуйках и (как праздничный убор) в Павловске. Зачастую поверх кокошника надевали платок (Валуйки), шаль (Торопец), фату (Ярославская губ.), покрывало (Урал). Из старинных мягких головных уборов встречен повойник (Мезень, Пудож, Великие Луки, Торжок, Курск, Ливны, Новозыбков). В Мезени и Новозыбкове повойник тоже обвязывали платком. Рогатая кика отмечена только в Нижнем Тагиле (тогда еще не получившем статуса города). В Краснокутске горожанки носили украшенный очипок.
Довольно широко распространились уже новомодные головные уборы – разного рода чепцы и шляпки (Пудож, Великие Луки, Торопец, Петровск, Кашин, Чебоксары, Мещовск, Ефремов, Новгород-Северский, Павловск; из Корчева писали, что чепцы и шляпки носят, но еще редко).
Девушки в течение всего рассматриваемого нами времени были свободны от описанных выше жестких предписаний, касавшихся только головного убора замужних женщин и вдов. Уже на древних изображениях можно увидеть девушек с распущенными или с заплетенными (по более поздним данным – в одну или две косы) волосами. Волосы придерживал венчик – узкая полоска металла или материи, охватывавшая лоб и скреплявшаяся на затылке. Более сложный, богато украшенный венчик назывался коруной. Коруна была, кажется, более распространена в городах. Венчик и коруна не закрывали ни темени, ни спускавшихся на плечи или заплетенных волос девушек. Так девушки ходили дома, а в теплое время и на улице. Так было и во второй, и в третий периоды развития городов. «Девушки ходят с открытой головой, нося только укрепленную на лбу богатую повязку; волосы девушек спадают до плеч и с гордым изяществом заплетены в косы», – писал иностранец в 1698 г. (Корб, с. 243). В XVI – XVII вв. девушки нередко и завивали волосы, носили их по-прежнему распущенными или заплетали в косу (причем старались заплетать возможно слабее, чтобы коса казалась толще) и перевивали пряди нитками (Забелин, 1869, с. 577). Девичью косу украшал косник, или накосник, – вплетеная в нее золотная нить, или, чаще – треугольная привязка, обычно на жесткой основе, богато расшитая нитками и жемчугом, окаймленная кружевом или металлическими пластинками. Древний венчик назывался в этот период перевязкой и делался из шелковых, а у богатых – и из золотных нитей. Украшенная на лбу шитьем (иногда – жемчугом), перевязка называлась также челом или челкой; если орнамент шел по всей окружности – венком или венцом. Старинное название – «коруна» – сохранил венец с зубцами по верхнему краю, «городками» (Забелин, 1869, с. 277 – 580; Гиляровская, с. 105).



_________________
...Якiй ты в чорта лыцарь, коли голою сракою їжака не вбъешь?!
Не в сети
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Рабинович М.Г.
СообщениеДобавлено: Январь 16th, 2010, 2:22 am 
Гуру Карательной Реконструкции
Аватара пользователя

Зарегистрирован: Ноябрь 28th, 2009, 8:41 pm
Сообщения: 1206
Откуда: Оттава
Имя: Олег Шиндлер
Интересующие направления: Доспехи и Оружие
Боевая ориентация: Боевой
Боевые предпочтения: Бугурт
В четвертый период, с распространением головного платка, разница между женским и девичьим головным убором начинает как будто сглаживаться. Девушки, как и женщины, стали носить головной платок, низко надвинутым на лоб, но сзади из-под платка была видна перевитая лентами коса. Такой убор отмечен в середине XIX в. в Усть-Сысольске, Ядрине и южных городах – Медыни, Мещовске, Валуйках, Новгороде-Северском, Новозыбкове (АГО 7, № 61, л. 17; 14, № 87, л. 4; 15, № 29, л. 48 об.; № 55, л. 5, 9; № 9, л. 20; 46, № 16, л. 7; № 14, л. 4). В Краснокутске, по культуре украинском, у девушек наполовину расплетенная коса свисала из-под очипка и была украшена еще дукатом – серебряной монетой в рубль или полтинник (АГО 44, № 1, л. 4). Платок-косынку надевали девушки и в северных городах с «парочкой» (Пудож, АГО 25, № 10, л. 11). Вообще же в северных городах лучше сохранился старинный девичий головной убор – повязка вокруг головы, оставлявшая открытым темя. Выпущенные концы повязки украшались бисером, дешевыми камешками, у богатых – жемчугом. Косу перевивали лентами. Иногда повязка дополнялась жемчужной поднизью, украшавшей лоб. Сохранились и коруны, называемые теперь коронками и чепцами (Пудож, Белозерск, Торопец и др.). В некоторых городах на северо-западе Европейской России девушки носили жемчужные подвески – рясы – как с коронкой, так и с повязкой или просто с лентой (Великие Луки, Торопец, АГО 32, № 14, л. 2 об.; № 17, с. 1). Рясы закрывали иногда всю верхнюю половину лица. Поверх такого парадного убора надевали еще накрахмаленный платок, или фату, закрывавший всю голову и спускавшийся углом на спину примерно до пояса (Торопец). Исследователь отмечает, что прежде фатой закрывали и лицо [Семевский, 1870, с. 127). Между тем на юге девушки ходили иногда и просто с открытыми волосами (Медынь).

ОБУВЬ
С древнейших времен русские горожане носили кожаную обувь. Общеизвестна летописная притча о том, что горожане «все в сапозех» в отличие от «лапотников» – крестьян (ПВЛ I, с. 59). Это подтверждается и археологическим материалом. При раскопках в городах, где культурный слой сохраняет органические остатки, найдены многие тысячи обрезков кожи и кожаной обуви и буквально считанные, единичные экземпляры лаптей. При этом и лапти в городе находят не только лыковые, но и плетенные из кожаных ремешков и такие, у которых только подошва укреплена («подковырена») такими ремешками, основное же плетение – из лыка и коры (Рабинович, 1964, с. 287).
Вместе с тем находки в городах инструментов для плетения – кочедыгов – свидетельствуют о производстве каких-то плетеных изделий, а известная лубочная картинка XVIII в. «Муж лапти плетет, жена нитки прядет, огня не гасят, обогатети хотят» позволяет заключить, что среди таких изделий были и лапти, которые делали, может быть, для продажи крестьянам. В XIX в. корреспонденты Географического общества сообщали из некоторых малых городов (например, Пудожа, Калязина, Ядрина), что бедные горожане носят лапти, «как у деревенских». Но это было именно признаком бедности, а в других случаях говорилось даже про несостоятельных горожан, что их одежду отличают от крестьянской «разве что сапоги».
Итак, кожаная обувь – характерная черта городского костюма. Обувь эта уже в первый период существования городов (IX – XIII вв.) была довольно разнообразна. Простейшей кожаной обувью бедных горожан были сделанные из прямоугольного куска сыромятной кожи (или даже необработанной шкуры) поршни (порабошни, постолы, моршни). Отмечая религиозное рвение простого народа, летописец писал в XI в., что на церковной службе даже в сильные морозы стояли в «порабошнях в черевьях портоптаных, яко примерзнеяшета нозе его к камени, и не движаще ногами, дондеже отпояху заутреню» (ПВЛ I, с. 129). Протоптанная обувь молящихся – поршни и черевики (о которых речь ниже) – яркий бытовой штрих, которым воспользовался не лишенный литературного таланта автор, когда писал о тогдашней киевской бедноте.
Поношенные, протоптанные поршни и их остатки – частая находка в культурном слое русских городов (Вахрос, с. 40 – 41; Рабинович, 1964, с. 100 – 102). Встречаются и поршни с латками на ступательной части. В русских городах Новгороде, Старой Ладоге, Москве и др. наряду с простыми поршнями, представлявшими собой кусок со сшитыми попарно углами и продернутым по верхнему краю шнуром, находят также нарядные ажурные поршни, украшенные на носке прорезями. Были и поршни, сшитые из двух кусков кожи (Изюмова, с. 200; Оятева, с. 50); их, как считают, называли также черевики; по крайней мере, такое название сохранилось у западных славян (Вахрос, с. 40).
Поршни прикреплялись к голени ноги длинными кожаными поворозами, перекрещивающимися по нескольку раз поверх онучей. На древнерусских изображениях, как и повсюду в Европе, с переплетом в виде косой клетки на голени рисовали людей, обутых в лапти и в поршни.
В Древней Руси часто встречалась и более сложная кожаная обувь, сшитая из нескольких кусков, с пришивной мягкой подошвой (само это название – «подошва» – от слова «подшивать») и краями, закрывавшими всю стопу несколько выше щиколотки. Спереди края расходились от подъема ноги. Видимо, к этой обуви можно отнести встречающиеся в источниках с X в. название череви, черевики. Происхождение же названия связано, по-видимому, с «черевием» – кожей с «чрева» – брюха животного (Вахрос, с. 192). Черевики встречаются при раскопках в городах, гораздо реже – в деревенских курганах. Это была, стало быть, уже в XIII – XIV вв. обувь горожан, которую носили и зажиточные крестьяне близлежащих деревень (Латышева, 1954, с. 54). Довольно сложная выкройка и наличие подошвы позволяют предположить, что черевики изготовлялись уже специалистами-сапожниками.
Все же наиболее распространенной обувью горожан были сапоги, которых крестьяне почти не носили. Остатки сапог встречаются при раскопках в городах гораздо чаще, чем остатки черевиков, поршней или тем более лаптей. В ремесленных районах, где были и кожевенно-сапожные мастерские, части сапог встречаются десятками и сотнями, а обрезки – тысячами. Само название этого вида обуви – «сапог», встречающееся, как сказано в древнерусских источниках уже в X в., исследователи, однако, не считают исконно русским, возводя его к древнетюркскому или прабулгарскому корню (Вахрос, с. 207). Древнерусские сапоги имели мягкую, сшитую из нескольких слоев тонкой кожи подошву, несколько заостренный или тупой носок, довольно короткие, ниже колена, голенища. Верхний край голенища срезался косо, так что спереди сапог был выше, чем сзади, швы располагались по обеим сторонам ноги (Рикман, с. 39; Изюмова, с. 212 – 214; Рабинович, 1964, с. 286 – 288). Нарядные сапоги украшались выпушкой материи по краю голенища, шитьем цветными нитками и даже жемчугом. Каблуков у найденных при раскопках сапог X – XIII вв. обычно не прослеживается. Жесткая подошва сапог появилась позже. Шили сапоги на правилах – деревянных колодках, без различия между левой и правой ногой. Впоследствии их либо разнашивали по ноге, либо носили попеременно на правой и левой. Судя по археологическим находкам, в сапоги обувались горожане богатые и бедные, мужчины, женщины, дети. Но сапоги богатых горожан уже в IX – XIII вв. отличались лучшей выделкой кожи, яркими цветами (желтый, красный и др. – сравни рис. 12, 2), дорогим шитьем. Сапоги, как и черевики и лапти, надевали, по всей вероятности, поверх онучей или чулок.
Находки кожаных поршней и их частей встречаются при раскопках в городах XIII – XVII вв., однако реже, чем находки другой кожаной обуви. Поршни, или уледи, делали в этот период из бычьей сыромятной кожи с войлочным верхом (Савваитов, с. 155). Часть кожаной обуви, подложенной (кроме войлочной стельки) войлоком так, чтобы стопа была прикрыта и сверху, найдена однажды при раскопках в Москве в Зарядье в слое XVI в. (Рабинович, 1964, с. 228). Может быть, это и были уледи. Известна в XVII в. и какая-то обувь типа поршней, называвшаяся ступни. Один иноземный купец, живший в Пскове в начале XVII в., переводил это название немецким словом Schuhe (Хорошкевич, с. 208).
В городах в это время больше распространены были чоботы, черевички и сапоги. Чоботы и черевики отличались от сапог примерно так же, как позднейшие ботинки: они были короткими, без голенищ в собственном смысле этого слова, спереди могли, как и встарь, иметь разрез или собирались вокруг ноги на шнуре-вздержке.
При археологических раскопках в Новгороде, Москве, Пере-яславле Рязанском и других городах части чобот и черевиков – находка не частая, встречающаяся преимущественно в XIII – XV вв. (Изюмова, с. 214; Рабинович, 1964, с. 298). Среди находок попадаются и богато украшенные тисненым или ажурным орнаментом. В последнем случае в дырочки зачастую продергивались цветные нити, образую разноцветный узор (Колчин, Янин, 1982, с. 84). Большинство сделано из черной кожи, но были и более нарядные чоботы разных цветов и из разных материалов – сафьяновые атласные, бархатные – с вышивкой (Шеляпина, 1973, с. 152 – 153). Сапоги (наиболее распространенная обувь горожан), как и прежде, имели относительно короткие голенища. «Сапоги они носят по большей части красные и притом очень короткие, так, что они не доходят до колен, а подошвы у них подбиты железными гвоздиками», – писал в XVI в. о московитах С. Герберштейн (Герберштейн, 1908, с. 123). Сапоги, как и башмаки, делались из различных сортов кожи. Лучшие были не только черными или красными, но и желтыми и зелеными; особым разнообразием цветов отличалась сафьяновая обувь. В качестве украшения широко применялось тиснение, причем более сложный узор оттискивался на голенищах, а на передах сапог тиснение по большей части имитировало естественные складки кожи, но более правильные и мелкие. Кроме того, иногда край голенища опушался цветной материей, а то и весь сапог покрывался дорогим шитьем (Колчин, Янин, 1982, с. 84). Так в 1252 г. князь Даниил Галицкий носил «сапоги зеленого хъза шити золотом» (ПСРЛ II, стб. 814). В XVII в. на Северной Двине, в Ровдогорье, зажиточной невесте в приданое дали две пары сапог: «сапоги телятинные красные с шелком да другие пришвы» (АГО 1,№3, л. 21 об.).
Фасоны сапог и башмаков менялись согласно моде и в зависимости от наличия разных сортов кожи. Так, мы уже говорили, что более древняя обувь делалась по необходимости из тонкой кожи и была поэтому мягкой, шилась выворотным способом. Подошва составлялась из нескольких слоев кожи. Мягкие сапоги – ичеготы, чедыги – были и в XVI – XVII вв. (Савваитов, с. 43). Но начиная с XIV в. появляется и толстая воловья кожа, позволяющая делать толстую жесткую подошву. Е. И. Оятева отметила, что из 110 фрагментов обуви, найденной в слоях XIV – XVII вв. в Переяславле Рязанском, 103 принадлежали обуви жесткой конструкции и только 7 мягкой (Оятева 1974, с. 189 – 192). С изменением конструкции подошвы перестали постепенно и шить симметричную обувь «на обе ноги». В случае, описанном Е. И. Оятевой, даже мягкая обувь была в большинстве асимметричной: на правую или на левую ногу, и только один экземпляр был симметричным. Подошва пришивалась к переду и для крепости подбивалась гвоздями, а на пятке – и подковой. К XVI – XVII вв. стала преобладать обувь на среднем или высоком каблуке. Каблук делался из многих слоев кожы, иногда скреплявшихся металлической скобкой, и подбивался также металлической подковкой. Носки сапог и башмаков в зависимости от моды делались закругленными или несколько приподнятыми кверху (длинный острый носок подошвы при этом вшивался в специальный вырез переда).
Кроме чобот, черевиков и сапог, С. А. Изюмова выделяет еще полусапожки – с более коротким, чем у сапог, голенищем и мягким (без берестяной прокладки) задником (Изюмова, с. 205, 213). Однако письменные источники эпохи средневековья такого термина не знают, и мы вынуждены рассматривать полусапожки как разновидность сапог.
Обувь по-прежнему надевали на онучи – как мужчины, так и женщины. Онучи бывали холщовые, суконные, иногда на меху – шкарпетки. Иногда они дополнялись ноговицами и наколенниками (Савваитов, с. 92, 176, 81).
Все большее распространение получали чулки – вязаные и шитые из шелковых материй. Теплые чулки подкладывали мехом. Длина чулок бывала, как видно, различной. В описи имущества Ивана Грозного значились чулки «полные» и полуполные». Носили чулки на подвязках (Савваитов, с. 168). В. О. Ключевский считал, что вязаные чулки распространились только с XV в. (Ключевский, с. 190). Савваитов также отмечал «чулки вязаные немецкое дело». Однако, как уже было сказано, вязаные чулки были и местного производства.
В четвертый период – XVIII – середина XIX в. – женщины, как и мужчины высшего круга, всегда носили чулки (по большей части – бумажные); мужчины средних и низших городских сословий – чулки или онучи, в зависимости от обуви. Сама обувь сохраняла в общем примерно тот характер, который приобрела в предыдущий период. Наиболее распространены были сапоги – как мужские, так и женские – на жесткой подошве и среднем или (преимущественно у женщин) высоком каблуке. Сапоги носили различных фасонов соответственно современной моде – например, со складками на голенищах (то, что позднее называлось «гармошкой») или, наоборот, вытянутые гладкие (позднейшее название – «бутылками»). Мужчины из «благородных» носили сапоги с голенищами и при брюках навыпуск. В этот период еще встречаются сафьяновые цветные сапоги, но постепенно возобладали сапоги черные, реже – коричневые, у женщин – красные. Впрочем, известны и местные отличия. Например, в г. Пудоже в середине XIX в. была мужская мода на выворотные белые сапоги (АГО 25, № 10, с. 8). Наряду с сапогами распространены были женские полусапожки с короткими голенищами, а также более открытая обувь без голенищ – башмаки, ботинки (например, в г. Княгинине), отороченные красным сукном коты с высоким передом (пампушей), круглым носком и язычком спереди (г. Пинега – АГО 1, № 10, л. 9, 12об.). В Пинеге же сохранилось старинное название «уледи» для сапог с головками из моржовой кожи или сукна (л. 19). Башмаки носили чаще женщины, а в XVIII – начале XIX в. – и мужчины высших сословий при коротких штанах – форменных или гражданских. Цветные башмаки на высоких каблуках были в то время парадной обувью. Расхожие же женские башмаки, «большие, вроде калошей», назывались, например, в г. Ефремове в середине XIX в. коты, ходаки, ходуны (АГО 42,№ 15, л. 5). Судя по характеру упоминания, такие башмаки могли надевать поверх комнатной или парадной обуви. Так или иначе корреспонденту были уже известны и калоши (по всей вероятности, кожаные). Зимой горожане носили теплую обувь, ассортимент которой значительно расширился. Наряду с сапогами на теплой (видимо, войлочной, как мы говорили ранее) подкладке (г. Пудож) упоминается, кроме только что названных калош, уже и валяная обувь, причем корреспонденты отмечают, что она появилась недавно, в начале XIX в. (в г. Кадникове – АГО, №13, л. 7 – 7 об.); катанки, а также шдтаники – валеные сапоги без голенищ. Валенки названы и в г. Княгинине. Из старых видов кожаной обуви у горожан в XVIII – XIX вв. почти исчезли поршни. Кожаные туфли неизвестного покроя противопоставил лаптям лишь корреспондент из г. Валуйки (АГО 9, № 9, л. 20); в г. Калязине наряду с лаптями ьазваны чуни – лапти веревочные.

ПОЯСА И УКРАШЕНИЯ
В древнерусском костюме большое значение имел пояс. Он применялся даже не столько для поддержки частей костюма (поскольку так называемая поясная одежда держалась несобственно на поясе, как в наше время, а на вздежках – шпурах-гашниках), сколько для сохранения тепла. Пояс был предметом престижным и вообще охранительным. Предположение А. В. Арциховского, что женская одежда не подпоясывалась (Арциховский, 1948), пока не подтверждается. Отсутствие в женских курганных погребениях пряжек скорее можно объяснить тем, что женщины подпоясывали рубаху плетеным или полутканым поясом, какие хорошо известны в более позднем крестьянском костюме (Лебедева, 1956, с. 499 – 501). Такой пояс завязывался так, что концы его оставались свободными. Один узорный шерстяной полутканый пояс найден на территории посада в Москве в слое XVI в. (Рабинович, 1964 с. 281; Громов, 19776, с. 214). Таким поясом, а также витым шнуром с кистями на концах подпоясывали мужскую и женскую рубахи, сарафан. Изображение пояса с кистями есть на иконе XV в. «Молящиеся новгородцы».
Верхнюю одежду подпоясывали ременным поясом с фигурными металлическими пряжками (находки Их нередки) излюбленных в данной местности в данное время форм. Такой пояс украшал иногда набор бронзовых бляшек, как это можно видеть еще и сейчас, у некоторых народов Кавказа. Выбор формы бляшек и сюжетов изображений на них, вероятно, не был случаен. На эту мысль наводят находки поясных бляшек с изображением княжеского знака Ярослава Владимировича в могильниках у тех городов, где княжил Ярослав в молодости (Рыбаков, 1941, с- 245). Возможно, бляшки с личным гербом князя украшали пояса его дружинников, членов его двора.
Вообще пояс зачастую являлся опознавательным знаком, регалией определенной должности. Высшие должностные лица, военачальники, крупные феодалы, князья носили и драгоценные золотые пояса. Недаром иноземцы называли членов новгородского Совета господ – высших магистратов этой феодальной республики – «золотыми поясами» (Никитский, с. 300 – 301). В духовных грамотах – завещаниях московских великих князей и царей не раз названы эти фамильные драгоценности. У Ивана Калиты было десять драгоценных поясов, у Ивана Красного – четыре, у Дмитрия Донского – восемь поясов (Базилевич, с. 7 – 15). Сыновья великих князей получали в наследство не только удел, но и драгоценности, среди которых обязательно был и золотой пояс. Кража такого пояса послужила однажды даже поводом к феодальной войне.
К поясу, будь он ременный или золотой, привешивались, как и в предыдущий период, разные необходимые вещи, в том числе нож в ножнах, ложка в футляре, иногда гребень и обязательно сумочки, заменявшие карман. В эпоху средневековья карманов не было обычно не только у женщин, но и у мужчин; только в XVI – XVII вв. появились карманы, которые сначала пристегивались к одежде (кишёнь), а потом стали нашиваться (зепь) (Савваитов, с. 56 – 57, 40). Поясная сумочка (вернее – коробочка) из драгоценного металла называлась капторгой, кожаная сумка – калитой или мошной. Впрочем, в духовной грамоте Дмитрия Донского находим «пояс золот с калитою». Два последние названия очень рано приобрели общее значение кошелька; уже в XIV в. Калитой был, как известно, прозван за скопидомство сам московский князь.
Кожаные калиты найдены при раскопках в Новгороде Великом и в Москве (Изюмова, с. 218; Рабинович, 1964, с. 112 – 115). Подобные сумочки носили на поясе мужчины и в Западной Европе. У немцев они назывались в XIV – XV вв. Reisetaschen и комбинировались иногда с небольшим кинжалом. Носили их в Западной Европе как на поясе, так и через плечо. Эти сумочки обычно ничем не украшались, в то время как русские калиты зачастую богато орнаментировались.
Широкие матерчатые кушаки ярких цветов были важной принадлежностью мужской одежды начиная с XIV в. Таким кушаком подпоясан например, мастер Аврам на знаменитых Сигтунских вратах Новгорода. Рядовые горожане поверх кафтана подпоясывались кумачными или бумажными кушаками, богатые – кушаками из более дорогих привозных материй, с особо украшенными концами, которые свисали книзу. Среди царского платья в Музеях Московского Кремля сохранился дорогой, вытканный золотом и серебром кушак из числа 12 кушаков, подаренных в 1621 г. царю Михаилу Федоровичу персидским шахом Аббасом (Левинсон-Нечаева, 1954, с. 345 – 346). Среди уже не раз упомянутого нами имущества князя Ю. А. Оболенского (середина XVI в.) были даже «кушаки бумажны пушены горностаем» (АФЗиХ, II, №207, с. 211). В дальнейшем, в XVIII – XIX вв., широкие цветные кушаки сохранились главным образом в одежде простонародья, в частности у городского мещанства. Очень распространена была манера подпоясывать широкие халаты красным или синим кушаком. Вместе с тем в ходу ременные пояса разных ширины и цвета, но без набора блях. В военной форме преобладали ременные пояса, и лишь некоторые офицеры в известных случаях подпоясывались форменным шарфом, т. е. тем же кушаком.
Итак, разнообразные пояса были необходимой частью туалета, украшением и в то же время оберегом, преграждавшим дорогу «нечистой силе». То же значение в мужской и женской одежде придавалось также всякого рода краям одежды – воротникам, обшлагам, полам и подолу, всегда по мере возможности украшавшимся (Маслова, 1978).
Богато вышитый воротник-ожерелье пристегивался, как было сказано, к рубахе, зипуну или кафтану и даже к однорядке и был важным украшением одежды. У богатых людей мужские и женские ожерелья вышивались жемчугом. «Ожерелье зожоно, а исподний ряд снизан...», «ожерелья 3 жемчужных...» (ДДГ № 87, с. 349; АЮБ Ш, № 328 – V, с. 268; АФЗиХ II, № 207, с. 210), – читаем нередко в грамотах. Украшением ожерелья служили и пуговицы: «ожерелье сажено жемчугом, 6 пуговиц жемчужных».
Шитое жемчугом ожерелье стоило очень дорого. Среди имущества московского гостя Григория Юдина (XVII в.) находим женское ожерелье ценой 700 р., два женских ожерелья по 300 р., ожерелье мужское стоимостью 400 р., 10 ожерелий мужских, стоячих и отложных с жемчугом, каменьями указаны без цены (АГР I № ПО, с. 389). Косвенно эта опись указывает на то, что женские ожерелья отделывались богаче, чем мужские. Ожерельем назывался так же меховой стоячий воротник, пристегивавшийся к шубе. У князя Оболенского, например, было «ожерелье боброво» (АФЗиХ II, № 207, с. 211).
Вышитые пристежные манжеты назывались зарукавьями или запястьями и были также распространены в мужской и женской одежде. Например, надевая верхнюю одежду с откидными рукавами, можно было просовывать руки в прорези у пройм и щеголять драгоценными зарукавьями, пристегнутыми к рубахе, зипуну или кафтану. «Запястье сажено жемчугом», – читаем в той же духовной XVI в.
Одежду, как сказано, украшали также вышивкой у ворота, плеч, бортов, петель, обшлагов и подола, нашивными бляхами – аламами. При этом широко применяли обшивку галунами и нашивку петель из серебряного и золотого шнура с жемчугом и каменьями. Края одежды обшивались также металлическим кованым, плетеным или низаным жемчугом кружевом.
Важным украшением одежды служили упомянутые уже пуговицы, которые у богатых были серебряными, золотыми, жемчужными. Это явление, общее для всей Европы. На русских одеждах бывали и пуговицы литовского и немецкого дела. П. Савваитов приводит интересные данные о числе пуговиц на разных предметах одежды. К кафтану полагалось 13 – 19 пуговиц, к опашню – 11 – 30, к однорядке – 15 – 18, к ферязи – 3 – 10, к чуге – 3 – 22, к шубе – 8 – 16, к зипуну – 11 – 16, к кожуху – 11, к епанче – 5, к армяку – 11, к терлику – до 35, к телогрее – 14 – 24 (Савваитов, 1896, с. 113 – 114). Вместо пуговиц иногда пришивали особые костыльки – кляпыши, тоже красивые и дорогие. Впрочем, какой-нибудь щеголь мог нашить на одежду и гораздо больше пуговиц: «Кафтан суконный... 42 пуговицы канительные... петли снурок золотной».
В IX – XIII вв. были распространены также булавки с фигурными спинками (исследователи называют их латинским словом «фибулы»). На улицах русских городов можно было в те времена увидеть людей в плащах, застегнутых на правом плече такими красивыми фибулами.
Что же касается собственно украшений как отдельных предметов, то они были особенно обильны в первый период развития городов. В слоях IX – XIII вв. находят украшения, восходящие еще к древним племенам. Однако появились и стали распространяться сначала среди горожан, а потом и среди окрестных крестьян новые вещи, уже лишенные племенных особенностей, например привески в виде колец с напускными гладкими или ажурными бусами, которые могли украсить головной убор, но, кажется, чаще продевались в мочки ушей (серьги). В городе все больше распространялась мода украшать кисти и пальцы рук обручами и перстнями. Кроме обычных металлических обручей, в XII в. появились пластинчатые литые серебряные обручи-браслеты с изображением русальских танцев (Рыбаков, 1967). Но, пожалуй, еще более специфичными для города были разноцветные стеклянные браслеты, которые носили по нескольку на каждой руке не только богатые, но и рядовые горожанки. Обломки стеклянных браслетов находят сотнями, а в крупных городах – тысячами (например, в Новгороде – 7500) (Колчин, Янин, 1982, с. 85). Нужно думать, что эти браслеты были недороги, раз их так бросали, сломав. Известны и перстни из стекла и янтаря.
Интересно сопоставить украшения, находимые в больших и малых древнерусских городах. В последних встречаются украшения древнейших форм, причем обычно только те, какие носило окрестное сельское население: например, в Екимауцах – височные кольца тиверцев, в Москве и Перемышле Московском – вятичей. В крупных же городах, достигших к X в. уже значительного развития, встречаются украшения, принадлежавшие к уборам нескольких древних племен (например, в Полянском Киеве – украшения тиверцев, в Новгороде – украшения вятичей и радимичей и т. п.) (Арциховский, 1970, с. 293; Рабинович, 1957, с. 48-49). Это может указывать не только на то, что в крупных городах можно было встретить женщин разного происхождения, носивших каждая свои традиционные украшения, но и на то, что разные типы украшений могли входить в один комплекс, принадлежать одной женщине, т. е. на смешение древних этнотерриториальных типов украшений благодаря развитию торговли. Но стирание древней племенной обособленности в убранстве горожанки шло все же в основном за счет распространения новых, чисто городских форм, о которых говорилось выше.
Подобным же образом постепенно изменились ожерелья: вместо бус, прежде излюбленных в том или ином племени, они состояли из бус новых форм, среди которых было особенно много металлических, составных из двух полусферических или полуовальных частей (Даркевич, Монгайт, с. 33 – 35). В первый период цельные металлические шейные украшения – гривны – носили не только женщины, но и мужчины. Золотая гривна упомянута в качестве награды, которую получил за службу дружинник – «отрок» Георгий – от князя Бориса (ПВЛ I, с. 95).
Богатые горожанки носиЛи множество золотых украшений, среди которых выделялись изяществом форм и высоким мастерством ювелирной работы колты, по-видимому дополнявшие головной убор (Рыбаков, 1949, с. 55 – 57; Даркевич, Монгайт, с. 20 – 26).
Во второй и третий периоды (XIII – XVII вв.) в составе украшений произошли существенные изменения. Древний красочный племенной убор с характерными для него височными кольцами во второй период отмер окончательно, и простые горожанки стали носить вообще гораздо меньше украшений. Но богатые женщины имели множество драгоценностей. Описи имущества, приданого, свадебные договоры, завещания пестрят упоминаниями перстней, обручей, монист, ожерелий, серег. Кое-что из чтого богатства сохранилось в наших музеях.
Серьги вдевались в мочки ушей и представляли собой золотое или серебряное кольцо или крючок с привесками из металлических бус или чаще из драгоценных камней. По числу привесок серьги назывались одинцы, двойни, тройни, (Савваитов, с. 126; Базилевич, с. 6 – 8). Серьги носили и мужчины (одну серьгу). Этот древний обычай, прослеживающийся еще с X в., существовал и в XIV в. Московский великий князь Иван Иванович в 1356 г. завещал своим малолетним детям – Дмитрию и Ивану – по серьге с жемчугом (ДДГ № 4, с. 16, 18).
На шее женщины носили монисто – ожерелье в нашем современном смысле слова, иногда и гривну. Мужских гривен в XIII – XVI вв. не упомянуто. Монисто состояло из бус, более или менее дорогих в зависимости от состояния. На кистях рук носили по-прежнему обручи, на пальцах – перстни (богатые женщины – • по нескольку обручей и перстней на каждой руке). Мужской золотой перстень назывался жиковина или напалок (от слова «палец»). Все это дополнялось рясами – прядями жемчужных зерен, украшавшими женский головной убор, заносками – золотыми цепочками для крестов и просто золотыми цепями, носимыми на шее (Базилевич, с. 28 – 29).
Кресты-тельники были довольно крупными и зачастую художественно выполненными. Их делали из хороших сортов дерева (например, кипариса), кости, бронзы, серебра и золота, иногда и из оправленных в серебро и золото камней. Были и более сложные кресты – коробочки для мощей – мощевики. Широко бытовал также обычай носить на шее под одеждой разного рода образки и ладанки. Для последних бывали специальные мешочки на шелковых шнурках (Рабинович, 1964, с. 122). Вряд ли можно считать все это украшениями в собственном смысле слова, поскольку обычно они были скрыты одеждой. Но кресты и иконки поверх одежды носили духовные лица и царь при торжественных выходах, иногда и просто зажиточные люди.
Вот примерный перечень драгоценных украшений, какими владела богатая русская женщина в конце XV в.: «двои серги одни яхонты, а другие лалы... трои серги, двои яхонты, а третьи лалы... монисто большое золото да три обруча золоты... монисто на гайтане, два обруча золоты... перстни золотые 17» (ДДГ № 27, с. 349 – 350) – всего 2 мониста, 5 пар серег, 5 браслетов, 17 перстней. «Серги жемчужные двойчатки, перстней восемь золоченых... две цепочки серебряны» были даны на 200 лет позднее в богатом приданом в г. Ростове (АЮБ III, № 328 – V, с. 268 – 269).
Женские украшения сохранили примерно тот же характер и в XVIII – XIX вв., особенно у жителей малых и средних городов и вообще у горожан среднего достатка. Женщины высших сословий носили украшения на европейский лад. Наряд даже небогатой севернорусской горожанки отличался множеством украшений из жемчуга, которым изобиловали местные водоемы.
В мужской одежде XVIII в. наиболее распространенным украшением были дорогие пуговицы. Характерен известный эпизод, когда М. В. Ломоносов, пришедший на прием в кафтане со стеклянными пуговицами, был якобы высмеян кем-то из гостей, что послужило поводом для появления его знаменитого стихотворения «О пользе стекла». В середине и в конце XVIII в. очень модным украшением были часы с цепочками и разными брелоками, которых щеголь носил по нескольку, раскладывая по карманам камзола, так что цепочка, брелок, а по возможности и сами часы были видны. Дорогая цепочка на жилете была излюбленным и очень престижным украшением в течение всего XIX и значительной части XX в. Небольшие часики на длинной цепочке носили на шее и женщины. В остальном мужской костюм в четвертый период утратил прежнее богатство украшений. Со времен Петра I своеобразным украшением были, разумеется, и орденские знаки, различные шифры и иные аксессуары придворно-военно-чиновничьего быта.
На руках мужчины носили иногда перстни, причем были и перстни, служившие отличительными признаками (например, масонский перстень с изображением «адамовой головы» – черепа и скрещенных костей).
Нам остается еще сказать о некоторых мелких, но немаловажных деталях одежды.
В холодное время на руках носили рукавицы – рукавки и перчатки, как их называли в XVII в. – «рукавки персчатые», т. е. со всеми пальцами. Рукавицы и перчатки были кожаными, сафьяновыми, вязаными, суконными, наконец, из шелковых и зо-лотных материй. Богатые рукавицы украшались дорогим шитьем. Они имели краги (запястья), которые и были главным полем для украшения, как и тыльная сторона кисти. «Теплые» рукавицы и перчатки были на меху, «холодные» – просто на подкладке.
Важным дополнением костюма служили в XVI – XVII вв. богато вышитые платочки – ширинки – из полотна, бязи, кисеи, миткаля, шелковых материй. Особую роль они играли при трапезах, гостеваньях и различных обрядах, о чем говорилось в первой книге.
В XVIII – XIX вв. платочки сохранились лишь в женском простонародном костюме и употреблялись по-прежнему, например, в русских танцах. Мужской костюм зачастую дополнял в этот период шейный платок, который повязывали поверх стоячего ворота рубахи. При западноевропейском платье носили галстук также западноевропейского образца. Мужчины «из благородных» имели трости с разнообразными фигурными набалдашниками. В более ранние периоды длинный посох был принадлежностью некоторых должностных лиц и вообще людей, занимавших солидное положение в городе.
Роскошные веера наряду с утилитарной своей функцией опахала были и важным женским украшением.



_________________
...Якiй ты в чорта лыцарь, коли голою сракою їжака не вбъешь?!
Не в сети
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Рабинович М.Г.
СообщениеДобавлено: Январь 16th, 2010, 2:26 am 
Гуру Карательной Реконструкции
Аватара пользователя

Зарегистрирован: Ноябрь 28th, 2009, 8:41 pm
Сообщения: 1206
Откуда: Оттава
Имя: Олег Шиндлер
Интересующие направления: Доспехи и Оружие
Боевая ориентация: Боевой
Боевые предпочтения: Бугурт
КОСТЮМ КАК ЦЕЛОЕ
Мы рассмотрели основные предметы городской одежды. А как сочетались эти предметы в быту? Что представляло собой это сочетание или, как сейчас говорят, ансамбль – городской костюм? Каковы были его разновидности, отличавшие горожан разного пола, возраста, разного положения в городском обществе? В костюме рядового горожанина были важные черты, сближавшие его с крестьянским, что обусловливалось происхождением городского костюма от сельского и единством народной культуры. Но состав городского костюма был сложнее, он включал больше предметов (см. цветную вклейку).
Рубаха и порты составляли его основу. А. В. Арциховский считал, что именно этот минимальный комплект назывался в древности «руб» (Арциховский, 1948, с. 237). Но, выходя на улицу, горожанин надевал еще свиту. Одежду дополняли шапка и сапоги. Интересен перечень носильных вещей в расписке, выданной в первой половине XIII в. новгородским ростовщиком неким Гришке и Косте: «А Гришки кожюхе, свита, сороцица, шяпка. А Костина свита, сороцица. А сапоги Костини, а дроугии Гришкини» (НБГ, № 141, 1958, с. 17). Здесь перечислен весь комплекс мужского костюма, за исключением штанов: сорочка, свита, шапка, сапоги, кожух. Вероятно, рубаха, а может быть, и свита подпоясывались поясом. Из приведенных выше упоминаний в источниках того времени известно, что горожане, как и крестьяне, носили на улице также безрукавный плащ – вотолу.
Одежда верхушки горожан – феодалов и богатых купцов – дополнялась многими предметами, которых не носили ни крестьяне, ни городские низы. Это относилось по преимуществу к верхнему платью, надевавшемуся как в комнатах для торжественных приемов, так и при выходе на улицу. Только князь Святослав Игоревич, простота образа жизни которого подчеркивалась и русской летописью, мог явиться на свидание с византийским императором в нарочито небогатой одежде. Князь и его свита были, по-видимому, в холщовых белых рубахах и портах. Убранство головы князя – усы и длинный чуб – «оселедец» – похожие на то, что позднее было известно у запорожцев. Единственный предмет роскоши – золотая трехбусинная серьга в одном ухе.
Но в том же X в. арабский писатель Ибн-Фадлан отмечал, что погребальная одежда знатного славянина очень богата. На изготовление ее уходит примерно треть оставшегося имущества. «Они надели на него шаровары, и гетры, и сапоги, и куртку, и хафтан парчовый с пуговицами из золота и надели ему на голову шапку из парчи соболевую» (Ибн-Фадлан, с. 80 – 81). Если оставить пока в стороне термины, естественные в устах восточного писателя: (например, «хафтан», «шаровары» или «калансува» – шапка), то мы увидим здесь довольно полный комплект одежды древнерусской знати: штаны и рубаху (которая здесь, возможно, названа курткой, – переводчик в примечании 145 отметил условность термина), ноговицы и сапоги, верхнюю нарядную распашную одежду с драгоценными пуговицами и шапку с собольей опушкой. Не упомянут только верхний безрукавный плащ – корзно. Впрочем, несколькими строками ниже Ибн-Фадлан говорит, по-видимому, как раз о таком плаще, которым славянин «покрывает один свой бок, причем одна из его рук выходит» наружу.
Древние изображения феодалов позволяют представить себе силуэт парадного княжеского костюма: длинное до икр корзно,. из-под которого видны облегающая тело свита и цветные сапоги; довольно высокая полусферическая, опушенная мехом шапка. Корзно и свита – из дорогих византийских материй, обшиты галунами (сравни рис. 12, /). Узоры и оттенки таких различных" частей княжеского костюма подбирались очень тщательно. Самыми нарядными считались одежда и обувь разных оттенков красного цвета – червленые (киноварные) и багряные (карминные) (Арциховский, 1948, с. 248, 252 – 255), и самое слово «красный» означало, как известно, «красивый».
Женский богатый костюм состоял из длинной (до щиколоток) рубахи, поверх которой надевали одно, а иногда и несколько» платьев, причем верхнее было короче нижнего и с более широкими рукавами, так что были видны богато украшенные подол и обшлага рукавов нижней одежды, образуя как бы ступенчатый силуэт. Дополняли одежду золотой пояс, длинный, застегивавшийся на правом плече плащ, похожий на корзно, повой и цветные сапоги (см. цветную вклейку).
Головной убор богатой горожанки украшали драгоценные колты, в ушах были серьги, на шее – гривны и ожерелья из бус художественной ювелирной работы, на руках – широкие массивные браслеты. В костюме богатой древнерусской горожанки мы не находим ни поневы, ни племенных украшений.
Об одежде рядовых горожан XIII – XV вв. мы можем судить в основном по изображениям (рис. 12, 4 – 6). Весьма важны орнамент и инициалы новгородских рукописей XIV в., где встречаются чрезвычайно реалистические изображения1 горожан, преимущественно без головных уборов, в довольно коротких – до колен – верхних одеждах, скроенных в талию, подпоясанных кушаками; рукава одежд в некоторых случаях короткие (может быть, засучены?), из-под них видны узкие, облегающие руку рукава рубах. Художник показал и вышивку (или пристежные запястья?). Рубаха обычно другого цвета, чем штаны (например, белая с желтым поясом и синие штаны; есть и темно-синяя рубаха). Все горожане обуты в сапоги разных цветов (Стасов, табл. 69, № 7, 12, 13, 17, 24 и др.).
К XIV в. относится и знаменитый скульптурный автопортрет новгородского мастера-литейщика Авраама в верхней распашной одежде типа свиты или зипуна, подпоясанной поясом (в три оборота с кистями) и достигающей колен. Узкие штаны заправлены в сапоги (рис. 12, 7). В XVI – XVII вв. костюм рядового горожанина состоял из нижних портов и сорочки, верхних рубахи и штанов, зипуна или кафтана, подпоясанного кушаком. Уличное верхнее платье составляли в холодное время шубный (меховой) кафтан или овчинная шуба, на голове – шапка (довольно дорогая), на руках – рукавицы, на ногах – сапоги. Кафтан и зипун нередко были сермяжными, т. е. из домотканого грубого сукна. При этом мы не находим существенных территориальных различий: в Воронеже, Москве, Шуе, Угличе, Нижнем Новгороде, Новгороде Великом встречен все тот же перечень предметов мужского костюма (см. приложение III).
Сильнее различался женский костюм. Надо сказать, что материалы о нем более скудны, чем о мужском, но даже у бедных женщин (включая семью кабального холопа) ни в одном городе не названа понева, хотя, как мы видели раньше, в сельских местностях южнее Москвы она еще широко бытовала. В XVI в. в городе прочно утвердился комплекс женской одежды с сарафаном (в различных вариантах).
Еще одним важным отличием городской одежды от крестьянской было четкое выделение в ней одежды, специально изготовленной для детей. В письменных источниках XVII в. мы находим не только «рубашки ребячьи» или «детинные», но и «два кавтанца дорогильные детинные». И «шуба баранья децкая новая» и даже «тафейка ребячья сукно красное» (АЮБ, т. III, № 329, стб. 270 – 272; АШ, № 61, с. 42). Правда, эти упоминания редки и обычно относятся к семьям зажиточным, но все же нужно думать, что если дети крестьян и даже городской бедноты и бегали в одних рубашках, то для детей феодалов и вообще зажиточных людей шили одежду в общем такую же, как и для взрослых. Детскую одежду рекомендуется шить на вырост, «кроячи да загибати вершка по два и по три на подоле и по краям и по швам и по рукам, и как вырастает годы два или три или четыре и, распоров то платно, и загнуть, оправив – опять станет хорошо» (Д., 31, с. 30). Относительно обуви это можно сказать еще более определенно, потому что находки детской кожаной обуви при археологических раскопках часты. Детям шили такие же сапоги, как и взрослым (Колчин, Янин, 1982, с. 84). При раскопках поэтому можно найти, например, перед большого мужского сапога, из которого вырезана маленькая детская подошва. Обращает на себя внимание гамма цветов: например, у женщин – зеленый сарафан, красный летник с зелеными с золотом вошвами, торлоп темного меха с голубыми вошвами, капор темного меха (см. приложение III).
Пожалуй, не менее «рискованное» сочетание цветов можно было увидеть и в мужском костюме. Например, зажиточный горожанин мог надеть в холодный осенний день поверх рубахи однорядку вишневого цвета, на нее – желтую ферязь с красными завязками и кистями, сверху – лазоревую епанчу-дождевик: и шапку темного собольего меха с красным верхом (Селифонтов, разд. А, № 36, с. 6). Все это дополнялось цветным кушаком и сапогами, чаще всего тоже цветными (см. приложение III).
Чем богаче и знатнее был горожанин, тем больше предметов одежды он надевал одновременно и тем роскошнее были эти предметы. Покрой их был в общем таким же, как и у рядовых горожан, но материал и отделка несравненно дороже. Известная загадка о кочане капусты: «Семьдесят одежек, все без застежек» – возможно, навеяна когда-то мыслями о костюме городского богатея (хотя этот костюм как раз украшало множество пуговиц и петель, но застегивались далеко не все). Верхние мужские и женские сорочки, штаны, тафьи, убрусы, кички, сороки и кокошники поражали богатством серебряного и золотого1 шитья и драгоценных украшений, так же как женские шубка-сарафан и душегрея, мужские зипун и кафтан. Остальные разнообразные верхние одежды, которые мы уже описывали, обычно простонародьем вовсе не употреблялись (за исключением однорядок и простых шуб).
Петровские реформы в области одежды коснулись первоначально только высших слоев горожан – дворянства и богатого купечества. Для этих социально-сословных групп поворот к ношению западноевропейского костюма был резок и сопровождался, как известно, насильственными мерами правительства. Короткие (чуть ниже колен) штаны – кюлоты – с чулками и башмаками на высоких каблуках или с высокими ботфортами при широком кафтанообразном жюстокоре с узкой нарядной вестой под ним, пышный парик – кудри (лишь с середины XVIII столетия – гладко зачесанный, с косой и буклями), шляпу с плюмажем в русскую холодную зиму носили зачастую с меховой шубой старого образца. В дальнейшем и верхняя одежда, приобрела западноевропейский покрой (см. рис. 13).
Еще сильнее изменился женский костюм. «В моде» были женщины рослые. Пышные декольтированные платья сочетались с высокими пудреными париками, с открытой обувью на очень высоком каблуке. Мужчины на светских приемах казались как-то мельче женщин.
Нужно сказать, что после некоторого неудовольствия господствующие сословия довольно быстро восприняли новую одежду и с большим старанием следовали последней западноевропейской моде в течение всего четвертого периода. Однако возможности далеко не всегда соответствовали желаниям, и даже в середине XIX в. корреспонденты Географического общества, в особенности из малых городов, неоднократно отмечали, что при всем стремлении «благородных» следовать парижской моде они все же отставали от нее иногда довольно значительно и в целом одевались по моде «вчерашнего дня».
Что же касается средних и низших городских сословий – значительной части купечества и всего мещанства, то даже в новой столице – Санкт-Петербурге – они продолжали одеваться по-старому. «Собственная российская одежда обоего пола, – писал в конце XVIII в. академик И. Георги, – сохранилась в древнем своем виде не только у простого народа, но и у большей части людей среднего состояния... видны в столице, невзирая на иностранные моды, купцы и другие, совершенно так одетые, как в областях внутри государства, с бородою или без бороды и проч.» (Георги, с. 604). Вместе с тем новые веяния в одежде не могли не коснуться вовсе жителей столицы, но преломлялись в русской городской среде своеобразно. «Многие, однако же,, последуют в их одежде разным чужестранным обычаям, – писал И. Георги далее. – Но простой народ ничего чужого в своей одежде не имеет». Он отмечал, что женщины среднего состояния менее привержены к старине, чем мужчины, «и часто видно, что муж да сыновья носят все российское, а женщины в доме чужестранное и самое модное платье» (Георги, с. 605).
Однако позже в развитии одежды горожанок наблюдались две противоположные тенденции. В середине XIX в. повсюду женщины и особенно девушки одевались (употребляя выражение одного корреспондента Географического общества) «щегольливее» мужчин, но понятие щегольства в одних городах было связано со следованием по возможности последней западноевропейской моде, а в других – с подчеркнутым стремлением сохранить и украсить старинный русский костюм. Наряду с областными различиями большую роль здесь играли и различия возрастные и социальные. Так или иначе, в большинстве городов и в середине XIX в. можно было увидеть женщин из средних и низших, а иногда и зажиточных слоев горожан в сарафане, вышитой верхнице, в традиционном головном уборе (повойнике, кокошнике, даже в рогатой кике), в сапогах или котах. Иногда это было большинство горожанок; чаще – преимущественно' пожилые женщины, а в дворянских домах – женская прислуга (в особенности кормилицы и няни, которых одевали в нарядное «русское» платье).
По-видимому, к четвертому периоду относится развитие парочки – женского костюма – из юбки и кофты одинаковой материи. Прослеживаются, как сказано, и древние корни этого костюма: сарафан носили с душегреей, а во второй половине XVII и в XVIII в. – юбку с бострогом. Головной убор при этом значительно облегчался – женщина могла надевать один повойник или позже – головной платок.
В северных русских городах видна относительно большая сохранность старинного женского костюма, в особенности традиционной манеры украшать одежду жемчугом. Но это была лишь. общая тенденция, от которой бывали значительные отклонения: начал уже распространяться головной платок, а девушка, стремившаяся пленить «современного» молодого человека, выходила к нему «в кисейной белой юбке, при голубом полушубке» (АГО 1, 59, л. 48). Особенно красочен был женский и девичий убор в малых русских городах Приильменья, Верхнего и Среднего Поволжья, западных и центральных губерний Европейской России – Новгородской, Тверской, Московской, Ярославской, Костромской, Нижегородской, Казанской. Но современники уже подчеркивали в ряде случаев, что этот убор надевают на общественные городские празднества, а в будние дни и даже в гости ходят в кофте с юбкой или платье, что старинный повседневный костюм остался только у бедных и у старух (см. приложение IV). Все же в некоторых городах, например, в Галиче, в Торопце, старинное платье носили в 1870 – 1880-х годах (Семевский, 1870).
В заводских поселках и городах Урала, где население было более смешанным, поскольку на заводы переселяли крестьян из разных мест, можно было увидеть и традиционный костюм южных губерний (с поневой), который, впрочем, долго не удержался (Крупянская, Полищук), поскольку быстро распространялась городская одежда – парочка. В русских городах Поволжья в середине XIX в. так же, как на Севере, праздничным был костюм с сарафаном. Например, на масленицу еще в 1850-х годах ката-лись в шубках и сарафанах ярких цветов и «разных раззолоченных фактах», а то и в кокошниках. Но на вечорки девушки ходили в платьях, «одна другой наряднее»: «самая последняя мещанка норовит завести салоп и шляпку» (АГО 14, № 18, л. 1 об.; № 7, л. 3). Нередко по нашим источникам можно наблюдать как переходные стадии процесса развития костюма (например, сочетание в какой-то период сарафана с надеваемой на плечи шалью, кокошника – с головным платком – см. приложение IV), так и распространение в южные губернии предметов северной городской одежды (например, верхних гарусных «шушунчиков»), заносимых переселенцами (АГО 9, № 36, л. 7 – 8 об.). В частности, об эволюции костюма жителей г. Курска К- А. Авдеева, жившая там в конце 1830-х годов, писала, что прежде (т. е., видимо, в конце XVIII – начале XIX в. – М. Р.) во всех богатых домах носили дорогую русскую одежду (Авдеева, 1842, с. 58). «И теперь еще» (т. е. в 30-е годы XIX в. – М. Р.) большинство женщин в «русском платье, но многие – и в немецком, т. е. носят на голове вместо кички платок» (Там же, с. 57). Во многих купеческих домах можно увидеть платья, шляпки, чепчики. Но праздничный наряд – все еще сарафан (штофный или парчовый называется «шубкой», суконный – «сукней»), подпоясанный персидским кушаком, тонкая кисейная рубашка с широкими, собранными на запястьях рукавами и высоким, застегнутым запонкой воротником, вышитый, низанный жемчугом кокошник. Верхняя уличная одежда – кафтан (по будням – из нанки или китайки, по праздникам – шелковый, большей частью малиновый штоф); дома «уже лет 20» как носят саян (но это «не сарафан, а просто юбка под самые плечи и держится на плечах лентами») фартук; но на улицу выйти без кафтана нельзя, а поверх повойника повязывают ллаток. Наблюдательная бытописательница, на наш взгляд, очень точно отметила постепенную смену женского костюма в крупном городе, каким был уже в то время Курск. Мужчины ходили еще в русском платье, но прическа была уже в кружок, а не с выстриженным гуменцом. Нововведением были галстуки и подстригание бороды (Авдеева, 1842, с. 57 – 59).
В середине XIX в. часто писали о том, что горожанки вообще одевались лучше, чем мужчины в их семьях (рис. 14). «Женщины же и особенно девицы одеваются щегольливо. Отец в черном кафтане, в лаптях, а дочка в платье, в шали, в косынке, в серьгах и перстнях, на ногах нитяные чулки и башмаки» (АГО 14, .№71, л. 2).
Вместе с тем велики были и различия в одежде горожан бедных и зажиточных. Так, корреспондент Географического общества из г. Галича Костромской губ. отмечал, что платье у горожан сильно различается «по состоянию»: богач выходил в бобровой шапке, в лисьем тулупе нараспашку (показывая мех); из-под тулупа виднелась пара – сибирка и штаны. Его жена шла в наклоне – кокошнике с гребнем или сборнике, в жемчужных украшениях на груди и руках. В середине века появилась мода надлинные шубы с муфтами, головные платки поверх кокошника. Выходной костюм более бедного горожанина отличался скромностью верхней одежды – шляпа или картуз, тулуп (вероятно, овчинный. – М. Р.), крытый сукном или крашениной; горожанка среднего достатка надевала круглый кокошник, парчовый полушубок, шелковый или ситцевый сарафан. «Черный народ» одевался почти как крестьяне. Зимой мужчины носили простой тулуп – крытый или даже нагольный, суконный серый армяк или нанковый халат, на голове – чеплашка – круглая шапочка; женщины зимой и летом – полушубки, сарафаны из ситца или набойки (АГО 18, № 14, л. 3). Единственным отличием бедных горожан от крестьян была кожаная обувь.
Для мужского городского костюма на протяжении всего рассматриваемого тысячелетнего периода характерно сочетание узкой, облегающей, плотной, зачастую накладной одежды с надеваемой поверх нее широкой, по большей части распашной. Если на первом и втором этапах это были свита и вотола (или еще какой-либо плащ), то на третьем – зипун и кафтан, а на четвертом – веста и жюстокор, жилет и сюртук. Последний вариант сохраняется и в дальнейшем, переходит в XIX – XX вв. Подол рубахи по-прежнему выпускали поверх штанов. Штаны заправляли в голенища кожаных сапог, а при плетеной обуви, которую носили очень редко, – в онучи. Выходя на улицу, горожанин надевал шапку и широкую верхнюю одежду (в теплое время – из материи, в холодное – на меху). Разнообразие верхней одежды мы показали выше.
Развитие мужского костюма шло в городах по линии увеличения числа предметов, надеваемых одновременно. При этом социальные различия как в составе, так и в манере ношения костюма сказывались сильнее, чем территориальные. Как во второй период (XIII – XV вв.) и новгородец и киевлянин носили свиту, так в четвертый период (XVIII – XIX вв.) зажиточный мещанин из Кадникова Вологодской губ. или из Павловска Воронежской губ. носил сюртук, в Мезени Архангельской губ., в Миасском заводе Пермской и в Новозыбкове Черниговской губ. – сибирку. Но бедный горожанин мог и на улице быть в одной свите или кафтане, имел в лучшем случае один кожух или однорядку, зажиточный же, выходя из дома, надевал обязательно верхнюю уличную одежду, зачастую несколько одежд одну поверх другой (например, в XVII в. – однорядку, а в XIX в. – халат поверх шубы). Шапка бедного горожанина была, как и раньше, низкая, круглая, из простого меха или валяная, горожане побогаче носили шапки из более дорогих мехов; среди высших слоев горожан в XVIII – XIX вв. отмечены треуголки и цилиндры. В этот период у разных слоев горожан распространились также головные уборы с козырьками (у бедных - простые картузы, у чиновников и военных – нарядные форменные фуражки). То же можно сказать и об обуви: лапти носили только самые бедные и то не везде (в середине XIX в. в ответах на Программу Географического общества лапти и чуни упомянуты только в четырех городах – Пудоже, Калягине, Ядрине и Мензелинске), а разноцветные щегольские сапоги характерны для костюма богатой молодежи. Но были и территориальные различия, обусловленные климатом: валяная обувь упомянута в XIX в. и только в северных городах – Кадникове, Верховажском Посаде.
За четыре столетия комплект одежды бедного горожанина, как мы видели, не слишком расширился. Думается, что почти не изменились и покрой одежды, и облик того, кто ее носил: ведь мы уже говорили, что кафтан – это та же свита, а баранья шуба не что иное, как овчинный кожух, но, вероятно, крытый дешевой материей. Даже в середине XIX в. в городах встречались еще мужчины, одетые в свиту, в кафтан, в кожух, тулуп, в баранью шубу, причем если кафтан упомянут в корреспонденциях Географического общества всего девять раз, а свита только шесть (преимущественно в южных городах, расположенных ближе к Украине, то кожух, тулуп и шуба названы на всей теорритории Европейской России и встречались, по-видимому, одинаково часто.
Реформы конца XVII – начала XVIII в., как уже было сказано, коснулись в основном верхушки тогдашнего общества. Рядовые горожане еще долго продолжали одеваться по старой традиции, и даже в конце XVIII в. в самом Петербурге «люди среднего состояния одевались совершенно так, как в областях внутри государства» (Георги, с. 604 – 605).
На полвека позже В. Г. Белинский различал в городе одежду мещан, купцов и дворян. Купцы носили «длиннополый сюртук синего сукна и ботфорты с кисточкою, скрывающие в себе оконечности плисовых или суконных брюк» (Белинский, с. 66). В одежде столичных мещан (красная александрийская или ситцевая рубаха-косоворотка, нанковые или суконные штаны, заправленные в выростковые сапоги, широкая верхняя одежда – нечто среднее между кафтаном и сюртуком, картуз или пуховая шляпа, зеленые перчатки, пестрый шейный платок) он отмечал сильное влияние иностранной одежды, причем «равно изуродованы и русский и иностранный типы» (Белинский, с. 68 – 69).
Еще лет через двадцать в г. Торопце свадебная песня так описывала «хорошенького» дружку (видимо, несколько архаизированный образец провинциального щеголя): «На друженьке сапожки козловые... рубашка батистовая, штаны черно-бархатные... носочки бумажные... жилетка атласная... на шеюшке платочек ровно аленький цветочек... кафтан серонемецкого сукна» (Семевский, 1864, с. 108). Корреспондент Географического общества сообщал в 1853 г., что в г. Чебоксарах молодежь и вообще зажиточные горожане носили клетчатые или полосатые брюки, нарядный жилет, короткий сюртук, поверх которого летом надевали пальто, а зимой бекешу или теплый сюртук на меху и вате, с меховым воротником. Костюм этот дополняли картуз или фуражка. Горожане постарше и простолюдины носили еще полукафтаны, пуховые шляпы и азямы (АГО 14, № 101, л. 71 – 72).
В г. Михайлове Рязанской губ. носили цветную сорочку, шаровары, жилет, длиннополый сюртук или казакин. Теплой одеждой служили меховой сюртук, поддевка, чуйка, крытый синим сукном овчинный тулуп. Горожане позажиточнее надевали лисьи шубы, и только у молодых купцов имелись новомодные енотовые шубы (АГО 33, № 5, л. 3 об.). Примерно в то же время мастеровые уральского Миасского завода надевали в праздник красные косоворотки из французского ситца с перламутровыми пуговицами (иногда пришитыми даже в два ряда) и суконные шаровары. Рубаха, подпоясанная гарусным поясом, носилась навыпуск, и шаровары иногда тоже выпускались поверх голенищ сапог. Жилет носили не все, в ходу были сюртуки и сибирки; выходя на улицу, надевали азям и поярковую шляпу (АГО 26, Лга 16). Подобная же праздничная одежда рабочих – красная александрийская рубаха, кафтан (иногда – из тонкого сукна), щегольские сапоги гармошкой с сафьяновой оторочкой, круглая шляпа – отмечена в 1855 г. в Нижнем Тагиле (НА, ф. 101, оп. 1, № 578, л. 24). В. Ю. Крупянская и Н. С. Полищук подчеркивают, что и в начале XX в., когда выходным костюмом служила уже пиджачная пара или тройка, среди относительно высокооплачиваемых тагильских рабочих вновь распространился «русский костюм» – цветная косоворотка с вязаным поясом, плисовые или суконные шаровары, высокие лаковые или хромовые сапоги, поддевка (борчатка), фуражка с лаковым козырьком (Крупянская, Полищук, с. 137 – 138).
Костюм рядовых горожан Поволжья был в середине XIX в. ближе к крестьянскому. Это отмечал и корреспондент Географического общества, писавший из г. Ядрина в 1848 г., что «из одежды у горожан большею частию черный кафтан, шапка, рукавицы, онучи и лапти, как и у деревенских, в праздник – синий кафтан, сапогов мало. Зимою еще полушубок надевают под кафтан, а подостаточнее кто – тот и тулуп имеет или нагольный или крытый» (АГО 14, № 71, л. 2). Эта манера надевать в холодное время верхнюю одежду – халат, чуйку, даже свиту и кафтан – поверх меховой прослеживается и в других городах, как и упомянутое уже нами ношение теплых – на вате, на меху – кафтанов, поддевок, сибирок, сюртуков.
В средней полосе в середине XIX в., как отмечают Л. А. Анохина и М. Н. Шмелева, сословные различия в одежде горожан «были довольно заметны»: мещане носили холщовые рубахи, пестрядинные или нанковые порты, заправленные в сапоги, свиты или поддевки, лишь в праздник – сюртуки; в непогоду и в холодное время – сермяжные кафтаны, чуйки, халаты, тулупы, т. е. костюм, в целом сходный с одеждой окрестных крестьян, которые, однако, носили лапти, а сапоги только по праздникам. Мещане побогаче и купцы носили ситцевую рубаху, плисовые шаровары, заправленные в смазные сапоги, белый галстук, жилет, короткую поддевку из тонкого сукна или полубархата, старики – иногда «русский» кафтан, шитый в талию, длиной до колен, но большинство мужчин носили уже суконные сюртуки (Анохина, Шмелева, с. 170 – 171). Особенно хорошо видны сословные особенности мужского костюма в корреспонденции 1848 г. из г. Медыни. Здесь отмечается, что мещане на работе неотличимы от крестьян – в рубахах и пестрядинных портах, но заправленных в сапоги. Выходя же на улицу, мещане надевают длинные старомодные сюртуки и смазные сапоги. Одежда купцов более «современна», хотя в ней смешаны старые и новые элементы: те же смазные сапоги, но притом плисовые шаровары, цветной жилет, белый галстук, поддевка тонкого сукна или бархата и шляпа по последней моде. «Благородные» одевались по модным журналам (которые приходили в провинцию с большим опозданием). Особенно были щеголеваты чиновники, которые тратили на одежду много денег в ущерб еде (АГО 15, № 19, л. 46 об.). Жители г. Павловска Воронежской губ., которые в силу своих занятий высокотоварным земледелием разъезжали почти по всей Европейской России, одевались, пожалуй, еще более современно: купцы носили манишки, воротнички, манжеты, галстуки, брюки, шелковые жилеты и короткие сюртуки «по современному модному журналу», модельные сапоги (но смазные), на улице летом – шинель, реже – чуйку, зимой – енотовую шинель или лисью шубу, но в будни – калмыцкий тулуп. Люди постарше «не так щеголяли», в частности, не носили воротничков, но одевались опрятно и богато (АГО 9, № 35, л. 7-8).
Мы видим, таким образом, что в середине XIX в. костюм русского горожанина в разных сословиях сохранял еще значительные традиционные элементы, но приближался постепенно к так называемому среднеевропейскому. Это название применяется нами условно, с учетом изменений костюма каждой страны под действием моды, в результате взаимных влияний в процессе общения соседних и отдаленных народов между собой. Процессы эти шли и в глубокой древности (вспомним культурное влияние античных цивилизаций), но для восточной Европы особую важность имел период XVI – первой половины XIX в., в который укладываются намеченные нами третий и четвертый этапы развития русских городов. Россия в этот период все более активно включалась в европейскую жизнь как в экономической и политической, так и в культурно-бытовой сфере.
Влияния здесь были взаимными, судьба отдельных явлений бывала иногда весьма занимательной. Например, пушкинский Евгений Онегин надевал, как известно, для прогулки «широкий боливар», т. е. широкополую фетровую шляпу; кажется, в наши дни, один из вариантов такой шляпы вновь входит в моду не только у мужчин, но и у женщин. Но ведь Боливар – это политический деятель даже не Европы, а Латинской Америки, по имени которого и в наши дни называется целая страна – Боливия. Боливар был в начале XIX в. весьма популярен и в Европе – и вот широкополая европейская фетровая шляпа, попавшая в Америку, надо думать, еще с испанскими завоевателями, дошла до Петербурга уже под его именем.
В процессе формирования общеевропейской моды большую роль играла и традиционная одежда народов Европы, причем степень ее влияния на соседей, на те или иные сферы быта, на Европу в целом зависела зачастую от факторов политических и культурных. Законодателями мод становились то Италия, то Испания, то Франция, а то население какой-нибудь менее значительной страны. Например, в России во второй половине XVII в. были в моде особого покроя кафтаны, называвшиеся венгерскими, а в XVIII – начале XIX вв. на военную форму кавалерийских частей разных стран Европы оказал влияние традиционный венгерский праздничный костюм.
Влияния такого рода передавались обычно через города (в особенности столичные). Но в ряде случаев можно проследить и влияние на городской костюм традиционной одежды соседних народов, как городской, так и крестьянской. Примером этого служит сохранение названия «свита» для мужской верхней одежды и «плахта» для женской набедренной одежды в городах, близких к Украине



_________________
...Якiй ты в чорта лыцарь, коли голою сракою їжака не вбъешь?!
Не в сети
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Рабинович М.Г.
СообщениеДобавлено: Январь 16th, 2010, 2:27 am 
Гуру Карательной Реконструкции
Аватара пользователя

Зарегистрирован: Ноябрь 28th, 2009, 8:41 pm
Сообщения: 1206
Откуда: Оттава
Имя: Олег Шиндлер
Интересующие направления: Доспехи и Оружие
Боевая ориентация: Боевой
Боевые предпочтения: Бугурт
ОДЕЖДА В СЕМЬЕ И В ОБЩЕСТВЕ
От прялки до сундука.
Дома. На улице.
Прическа и борода.
Сословная
и форменная одежда
Многообразные функции одежды особенно ясно сказываются в условиях города с его сложным этническим и социальным составом населения, чрезвычайно развитой общественной и домашней жизнью. Наряду с утилитарной своей функцией – защиты от неблагоприятных нынешних условий – одежда очень рано становится важнейшим признаком социального положения человека, его этнической принадлежности, с ней связываются также представления о защите не только от сил природы, но и от разного рода сверхъестественных сил и существ, которыми воображение наших предков так обильно населяло окружающий мир. В этих своих функциях – престижных и сберегательных – собственно одежда тесно сливается с украшениями и амулетами, воспринимается самим владельцем и окружающими как целая система важнейших знаков. Это необходимо учитывать при рассмотрении вопросов, связанных с ролью одежды во взаимоотношениях людей дома, на работе, на улице, в гостях.
На всех этапах своего развития во всех слоях общества одежда требовала больших затрат труда и средств, высоко ценилась. Для бедного человека его подчас нищенское платье было, пожалуй, еще более дорого, чем для богача его роскошный наряд. Городская семья стремилась всеми силами обеспечить каждому своему члену одежду, приличествующую его положению в обществе, а это требовало немалых затрат.
О громадной ценности одежды богачей в X – XVII вв. мы уже говорили. В середине XIX в. на одежду тратилась почти половина средств среднего горожанина, так писал в 1850 г. корреспондент Географического общества из г. Мценска (АГО 27, № 5, л. 14). Эти средства шли на приобретение материалов, заказ и покупку одежды, причем на различных этапах развития городов слагаемые этой части бюджета были не одинаковы. Если в первый и второй периоды денежные расходы были пропорционально меньше и производились в основном зажиточными горожанами, в то время как городские низы старались обойтись по возможности минимумом покупок, вкладывая зато много труда членов семьи в изготовление одежды (и при этом приходилось зачастую все же покупать, например, пряжу, платить за окраску материй и т. п.), то начиная со второго периода растут расходы на покупку материи, заказ, покупку и починку предметов одежды у всех слоев городского населения. Увеличивается число ремесленников, изготовлявших и чинивших одежду и обувь, что особенно ясно видно по писцовым книгам XVI – XVII вв. (Чечулин, 1889).

ОТ ПРЯЛКИ ДО СУНДУКА
Изготовление и хранение одежды было важной хозяйственной проблемой как в доме бедного горожанина, где поддержание на должном уровне количества, качества и ассортимента платья требовало зачастую большой изобретательности, поскольку потребности значительно превышали возможности семьи, так и в богатом доме, где на первом месте стояли требования престижа семьи в целом и отдельных ее членов, а драгоценная одежда была также надежной сферой помещения излишков средств.
Прядение и ткачество, шитье и вышивание были обычным рукоделием женщин богатых и бедных, хозяек и служанок. «А которая женщина рукоделечна, – говорится в Домострое, – и той указати рубашка делати или убрус брати, или ткати, или золотное или шелковое пяличное дело» (Д., ст. 29, с. 28). Здесь речь идет, видимо, о служанках, но издавна были в городах и ремесленники, мастера и мастерицы соответствующих профессий. Л. В. Черепнин предполагает, что уже в XIV в. существовала профессия вышивальщицы (Черепнин, 1969, с. 244 – 246). Домострой рекомендует горожанину держать также «мастера свои портные и сапожники» и всякий нужный для них инструмент: «снасть... портного мастера и сапожная» и для женского рукоделия «ино что себе изделал никто не слыхал, в чюжой двор не идешь» (Д., ст. 41, с. 40). Для изготовления и хранения одежды, материй и пр. он дает подробные инструкции, которых, как видно из некоторых актов (см. приложение III), горожане обычно придерживались.
Дочерям с самого рождения следует готовить приданое: «А полотен и од оувусчин и оу ширинок и од вубрусов и рубашек по вся годы ей в пришенной сундук кладут и платье, и саженье и монисто и святость и суды... прибавливати не по множку не вдруг, себе не в досаду». Рационалистически настроенный составитель Домостроя тут же пишет, что если дочь умрет девушкой, то все это пригодится «на помин души» (Д., ст. 16, с. 14).
В четвертый период домашнее изготовление одежды уже не преобладает, но имеет все же для городской семьи (особенно у рядовых горожан) немалое значение. В частности, дома старались делать нижнее белье. Л. А. Анохина и М. Н. Шмелева отмечают, что в средней полосе Европейской России в середине XIX в. зажиточные горожане (прежде всего «благородные» – дворяне, чиновники, отчасти и купцы) стремились заказывать одежду и обувь у известных мастеров, шивших не только по петербургским и московским, но и по зарубежным модам, а то и ездили заказывать и покупать туалеты в столицы (в частности, из Калуги в Москву) или «выписывали» модную одежду из заграницы. Порой это ложилось тяжелым бременем на бюджет семьи. Но были в городах и мастера «попроще», обслуживавшие рядовых горожан (конечно, уже на ином уровне – по установившимся шаблонам). Наименее обеспеченные горожане покупали как новое, так и подержанное, даже чиненое платье и обувь (Анохина, Шмелева, с. 168 – 169). Такое же положение было, по-видимому, и в других русских городах, с той разницей, что по условиям расположения одни из них тяготели к Москве, другие – к Петербургу, третьи – к губернским центрам.
В семье ценили владевших искусством шитья. Девушек учили теперь если уже не прядению и ткачеству, то шитью. И конечно, особенно ценилась невеста, умеющая хорошо шить и вышивать. Недаром престижными свадебными подарками у рядовых горожан все еще были рубахи, полотенца, ширинки и иные предметы туалета ее работы.
Как и в древности, содержание в порядке одежды и в особенности регулярная стирка были предметом особой заботы хозяйки. И если в бедной городской семье этим занималась сама хозяйка, ее дочери и снохи, то «в достаточном доме, где большое семейство», среди прислуги имелась специальная прачка и были одна или даже две комнаты, отведенные для стирки, катанья и глаженья белья и платья. Требовалось, чтобы прачечная была светлой, просторной, «с печью, в которой вмазаны 1 – 2 котла для воды и щелока; там же, – пишет К. А. Авдеева, – стоит кадка для воды, корыта и лоханки для стирки, за перегородкой (или в отдельной комнате) каток и стол, утюги и обшитые сукном гладильные доски, корзины для белья и шкаф, где висят выглаженные вещи. А если комната достаточной величины, то в ней может помещаться и прачка» (Авдеева, 1851, ч. III, с 1-2).

ДОМА
Сложившиеся обычаи и бережное отношение к одежде определяли и своеобразную градацию предметов одежды и костюма в целом сообразно конкретной ситуации. В городской семье различалась одежда рабочая, повседневная и праздничная. Это отметил еще Домострой, предписывавший даже слугам в богатом доме иметь по крайней мере три перемены платья: ветшаное (старое) – -для работы, чистое вседневное – надевать перед хозяином и лучшее – «в праздник и при добрых людях или с государем где быти» (Д., ст. 22, с. 19 – 21), т. е., как мы бы сейчас сказали, «выходное». Уже из этого перечня видно, что речь идет преимущественно о степени изношенности платья: в старой, «ветшаной» одежда работали, новая была праздничной, повседневная образовывала, так сказать, середину. Стало быть, одежда рабочая, будничная и праздничная различалась в большинстве случаев не покроем, а ценностью, степенью изношенности.
Если сведения Домостроя относятся к третьему этапу развития городов, то и на четвертом этапе положение мало изменилось: в середине XIX в. в г. Торопце различали платье доброе, под-доброе, третье тоже не по покрою, а по ценности (Семевский, 1870.с. 127).
Но нужно сказать, что это касалось в основном средних и бедных горожан. Для верхушки городского населения положение было иным. В частности, роскошная праздничная одежда феодалов и богатых купцов вряд ли часто нисходила на две последующие ступени, и трудно представить себе, например, именитого гостя Строганова где-нибудь в соляном амбаре в старой, но раззолоченной шубе и горлатной шапке. Подобные предметы, как мы видели, особо береглись и передавались по наследству. Вспомним, что и Наталья Саввишна из «Детства» Л. Н. Толстого завещала дедушкин мундир тому из господских сыновей, кто прежде будет офицером (Толстой Л. #., т. 1, с. 97). Сама она, видимо, получила его в подарок от барина или его наследников. Между тем какой-нибудь средней руки купец в XIX в. запросто надевал в будни поношенный, когда-то модный праздничный сюртук. Тем более мещанин или мастеровой мог донашивать дома и на работе праздничную цветную рубаху.
Дома, в семье, при отсутствии посторонних одежда, конечно, облегчалась. И мужчины, и женщины могли носить неполный костюм. Однако существовал необходимый минимум одежды, в которой должны были быть друг перед другом мужчины и женщины, члены одной семьи. В. О. Ключевский предполагал, например, что женщина могла снять дома некоторые части своего сложного тяжелого головного убора – кику, кокошник, оставив, однако, волосник или повойник (Ключевский, с. 192), чтобы волосы были целиком закрыты. Это было связано с представлением о вредности для окружающих, и прежде всего для мужчин, женских волос, против чего существовали даже заговоры (АГО 2, № 65, л. 8 об.). Мужчина же – член семьи или гость – должен был снять головной убор, войдя в жилую комнату и уж во всяком случае за столом быть без головного убора (вспомним, что у А. С. Пушкина лишь басурманы-разбойники «за стол садятся, не молясь и шапок не снимая») (Пушкин, т. II с. 271). Но в XVI – XVII вв. в высших слоях общества было принято, хотя и не обязательно, носить дома тафью. Вероятно, этот обычай был заимствован от народов Востока.
Расшитая верхняя рубаха считалась приличной домашней одеждой мужчин и женщин даже у феодалов и зажиточных горожан. Но нижняя сорочка, особенно для женщин, считалась одеждой интимной, в которой женщина могла, например, быть при муже, но не при свекре. Возможно, что обязательность верхней рубахи обусловливалась наличием на ней вышивки-оберега. Относительно обуви у русских, кажется, не было никаких домашних правил.
С какими-то обязательными требованиями к женской одежде связана, по-видимому, и семейная драма Ивана Грозного. По некоторым данным, домашняя ссора, окончившаяся убийством сына царя – царевича Ивана Ивановича – началась из-за того, что беременная жена царевича оказалась недостаточно одетой, когда неожиданно вошел свекор – «в одной простой рубашке» (Соловьев, т. VI, с. 323). Следует ли это понимать так, что на царской снохе не было расшитой «верхницы» и сарафана (т. е. что не было вышивки-оберега), или буквально – что рубашка была ее единственной одеждой (т. е. что не было и головного убора), сказать трудно. Так или иначе здесь отразилось представление о необходимом минимуме домашней одежды. Если же мы вспомним тогдашние представления о вредности женских волос и вообще о нечистоте беременной женщины, требовавшей обязательно оберегов, одним из которых являлась вышивка, можно догадаться, что вызвало первоначальное раздражение мнительного царя (Рабинович, 1981, с. 137 – 140).
Но в целом в домашнем быту в XVI в. сам государь одевался иногда совсем не роскошно и даже очень посредственно, что заметил, например, Ченслер (Ченслер, с. 59).
В XVIII – XIX вв. у рядовых горожан и у купцов обычаи одеваться в домашней обстановке, кажется, не изменились; если женщина носила вместо традиционного головного убора головной платок, она оставалась в нем и дома. Что же касается тех, кто добровольно или по принуждению стал носить «немецкое» платье, то дома они снимали парики и, по-видимому, многие переодевались в русское платье. В. Г. Белинский отмечал позже некоторую экстравагантность домашней одежды дворян, которые «у себя дома без гостей» могли носить татарский халат или архалук, сафьяновые сапоги, ермолку. Другие же «ходят в пальто, в котором могут без нарушения приличия и принимать визиты запросто. Одни следуют постоянно моде, другие увлекаются венгерскими, казачьими шароварами и т. п.» (Белинский, с. 70 – 71). Экстравагантная домашняя одежда считалась даже престижной. «Бедный итальянец смутился... Он понял, что между надменным dandy, стоящим перед ним в хохлатой парчовой скуфейке, в золотистом китайском халате, опоясанном турецкой шалью, и им, бедным кочующим артистом, в истертом галстухе и поношенном фраке, ничего не было общего» – так описывает А. С. Пушкин в «Египетских ночах» прием Чарским заезжего импровизатора (Пушкин, т. VI, с. 376).
Гостей принимали, конечно, в лучшей одежде. То же можно сказать и о семейных обрядах. Специальной обрядовой одежды у русских горожан до XIX в. не было. Но обычаи и разного рода правила предписывали в определенных случаях определенный костюм.
Ритуальная одежда, употреблявшаяся славянскими жрецами, в точности не известна. Волхвы, изображенные на миниатюрах Радзивилловской летописи, одеты так же, как и рядовые крестьяне или горожане. Пышная одежда, в которой отправляло церковную службу русское православное духовенство, как известно, сложилась под влиянием Византии. Материи и дошедшие до нас предметы облачения высшего духовенства XIV – XVII вв. описаны в изданиях Оружейной палаты (Левинсон-Нечаева, 1954), и подробная их характеристика не входит в нашу задачу.
Рядовые же горожане выполняли общественные и семейные обряды по большей части в обычной своей одежде, но лучшего качества, богаче украшенной, что называется – выходной.
Специально изготовлялись для ритуала лишь крестильная рубашечка с поясом (подарок от крестной матери), зачастую хранившаяся потом всю жизнь, платьице для девочки или рубашка для мальчика на постриги, широкие браслеты для русальских плясок, фата для невесты (в XIX в.), белые или красные туфли для умирающих, саван для покойников (Рабинович, 1978а, с. 242, 250, 251, 265 – 266). Описания известной процессии, имитировавшей въезд Христа в Иерусалим, упоминают, что тем ее участникам, которые должны были бросать под ноги «осла» «одежды», выдавались для этого куски материи (Рабинович, 1978а, с. 120 – 121). Источники не сообщают, что упомянутые предметы имели существенные отличия по покрою или материалу от носимого в то время платья.
Саван представлял собой очень длинную рубашку из тонкого полотна (понявицы) (Срезневский, т. III, стб. 239). Он должен был быть и широким, так как зачастую надевался поверх обычного платья или белья. Известные отличия должна была иметь и погребальная обувь.
Остальная одежда, употребляемая при ритуалах, была в общем такой же, как повседневная. Но возможно, что в тех случаях, когда одежда предназначалась для обряда (например, для «мыльни» новобрачных), при ее изготовлении пользовались несколько иными, чем для обычной одежды, старинными приемами, например особым швом, мелкими стежками и пр. (Маслова, 1984, с. 127). Одежда обычного покроя при совершении обряда дополнялась какими-либо деталями, например вышитыми ручниками, платками-ширинками, шалями (Рабинович, 1978а, с. 224; Маслова, 1984, с. 127), или же предпочтительным считался определенный цвет свадебного убора – красный сарафан с желтым летником, красное платье. Так уже в XIX в. сваха, идущая с брачным предложением в дом, где имелась девушка на выданье, надевала старинный островерхий кокошник, а поверх него шаль, спускающуюся на спину; красный сарафан был символом свадьбы (сравним известный романс того времени «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан»), а в XVIII в. знатная москвичка могла быть погребена в красном подвенечном платье (Рабинович, 1951, с. 62, рис. 14 б).
Вообще погребения женщин в уборах с характерными для данного древнего племени украшениями археологи связывают с обычаем хоронить в том, в чем венчали, бытовавшим у славян, по крайней мере, с X в. Летописное повествование о том, как Владимир Святославич, решив казнить Рогнеду, приказал ей одеться, как в день «посяга», т. е. в свадебный наряд (ПСРЛ I), предполагает, что свадебный убор хранился «на смерть». Этот обычай существовал и в XIX в., хотя и не был обязателен. Таким образом, свадебный наряд (или части его, например, у мужчин – рубаха, у женщин – также и украшения) во многих случаях был специальной обрядовой одеждой, которую в быту не'употребляли. Но есть и иные примеры: одежда, сшитая для свадьбы, могла потом надеваться вообще по праздникам. Это отмечено и у южных славян. Исследователь пишет, что рядовой софиянин в конце XIX в. в праздник надевал свой подвенечный костюм, благодаря чему выглядел зачастую одетым по моде «вчерашнего дня» (Георгиев, с. 224).
При традиционном трехдневном праздновании свадьбы Домострой предписывал разнообразную одежду. В первый день свадьбы, когда совершались народный и церковный обряды бракосочетания, невеста, свахи, а возможно, и все женщины – участницы свадебной церемонии должны были быть в красных сарафанах и желтых летниках; жених и другие мужчины – в «цветном» (по возможности золотном) платье, обязательно в кафтанах (кажется, предпочтительно в терликах). На второй день при определенных обстоятельствах за столом можно было верхнее платье снять (Рабинович, 1978а, с. 31).
Цветному праздничному платью противополагалось в XVI – XVII вв. платье смирное – того же покроя и качества, но более темных цветов: черного, гвоздичного, вишневого, коричневого, багрового, надеваемое в печальных случаях – в знак траура или (у придворных) царской опалы (Савваитов, с. 128). Смирное платье бывало, по-видимому, у людей зажиточных, в другое время одевавшихся нарядно. Но, судя по позднейшим данным, вдовы должны были всегда одеваться в темное; старухи носили головные уборы и сарафаны темных цветов. Одним из знаков печали была и белая рубаха (Маслова, 1984, с. 96). В XIX в. траурная одежда была преимущественно черного цвета (иногда носили и черную повязку на костюме иного цвета – как, например, Достоевский носил траур по Пушкину). В начале этого столетия выходной фрак щеголя был коричневым, зеленым, синим со светлыми пуговицами. Распространение в качестве парадной одежды черных фраков и сюртуков Ю. М. Лотман относит к более поздним годам и связывает с модой на романтизм (Лотман, с. 158 – 159). Купцы, мещане, мастеровые предпочитали верхнюю одежду синего или серого цвета.

НА УЛИЦЕ
Выходя на улицу, надевали верхнее платье соответственно погоде, своему социальному положению и цели, для которой выходили. В целом количество и качество платья обусловливало, как мы бы сейчас сказали, престиж человека. Недаром издавна существовала поговорка, что встречают по платью. Это обстоятельство и определило большую изменчивость верхней уличной одежды по сравнению с нижней и верхней комнатной. Рядовой горожанин, как правило, носил на улице по крайней мере свиту и шапку. Древний обычай, согласно которому мужчины снимали шапки в знак уважения, сохранился в течение всего рассматриваемого периода. В конце XVII в. Б. Таннер отмечал, что при появлении царя все снимали шапки даже на улице (Таннер, с. 108). С другой стороны, торжественная обстановка требовала возможно более полного (по социальному положению данного лица) костюма. Поэтому в XVI – XVII вв. придворные должны были быть во дворце в парадной верхней одежде, даже в помещениях – в шубах и горлатных шапках (под которыми, как мы знаем, была надета еще тафья). Так бояре, например, заседали в Думе.
Иван Грозный на всю жизнь запомнил, что один из князей Шуйских в период его малолетства появился при дворе в недостаточно роскошной шубе (ПК.Г, с. 134). Если бояре одевались в свою собственную одежду, то дворянам и детям боярским роскошная верхняя одежда для приемов, торжественных встреч и иных церемоний выдавалась во временное пользование из царской казны. «Около двух часов явился пристав, одетый в соболью шубу, крытую зеленым шелком, – писал в конце XVII в. И. Корб, – эту шубу получают они при исполнении особых поручений, под условием возвращения, из царской казны, как бы из сокровенной кладовой» (Корб, с. 84). В делах Оружейной палаты сохранилось много сведений об изготовлении большого количества единообразных одежд для различных групп свиты при торжественных выходах царя. В 1680 г. был издан и специальный указ «О различии одежды, в которых разные чины должны являться в праздничные и торжественные дни при государевых выходах». Г. Котошихин писал, что иногда должностным лицам и церковному причту – попам, дьяконам, дьячкам, стремянным, сокольникам, истопникам, стрельцам, певчим дьякам – даются из казны отрезы материй на платье. Боярам же, окольничим, думным людям, стольникам, дворянам и дьякам – бархатные золотные шубы на соболях (Котошихин, с. 58). Представительству придавалось огромное значение. И например, при встрече почетного гостя обязательно должна была присутствовать нарядная толпа. Московские дворяне обязывались для этого надевать «цветное» платье. Известен случай (XV в.), когда московский митрополит унизил при всех галиц-кого князя Юрия Дмитриевича, увидя встречающий его «народ» в сермягах.
Для разного рода процессий также выдавались из царской казны одежды.
Можно сказать, что всегда были особые эстетические взгляды на одежду, представления о том, что именно и как следует носить, как должен выглядеть нарядный человек или щеголь. Представления эти, разумеется, менялись. Так, в конце XVI в. были модны у мужчин шитые в талию, ясно обрисовывавшие фигуру верхние одежды. В начале XVII в. голландский резидент Исаак Масса писал, что тон московским щеголям задавали братья Романовы. «Старшим из братьев был Федор Никитич, красивый мужчина, очень ласковый ко всем и такой статный, что в Москве вошло в пословицу у портных говорить, когда платье сидело на ком-нибудь хорошо: «второй Федор Никитич». Он так ловко сидел на коне, что всяк видевший его приходил в удивление. Остальные братья походили на него» (Масса, с. 42). Таков был в молодости будущий патриарх и правитель государства Филарет. Примерно через полвека в моде были полные мужские фигуры (что отметил, как уже сказано, Олеарий) и щеголи специально подпоясывались не по талии, а ниже, чтобы обрисовывался живот. Весьма престижным считалось носить как можно более высокую шапку, и тот, кто не мог носить горлатной шапки, старался иметь хотя бы мурмолку. Карикатурный образ щеголя XVI – XVII вв. дал знаток древнерусской культуры А. К. Толстой: «Ходит Спесь, надуваючись, с боку на бок переваливаясь. Ростом-то Спесь аршин с четвертью, шапка-то на нем во целу сажень, пузо-то его все в жемчуге, сзади-то у него раззолочено...» (Толстой А. К., т. 1, с. 243). Вошедшая в XVII в. в моду плотно охватывавшая ногу обувь с загнутым кверху носком и высоким каблуком отразилась даже в представлениях об облике древних былинных героев.

ПРИЧЕСКА И БОРОДА
Большое значение придавалось также прическе и убранству лица. Мужчины в первый и второй периоды развития городов (в IX – XV вв.) носили относительно длинные (иногда до плеч) волосы, которые причесывали по-разному (например, в Новгороде заплетали в одну косу) или подстригали, как говорили позже, «в кружок» и «в скобку». В областях, соседствовавших с Украиной и Польшей, выбривали на макушке «гуменцо» даже в XIX в. В XVI – XVII вв. в среде городской знати распространился обычай коротко стричь волосы, связанный с ношением тафьи.
Представление о том, что все мужчины в допетровское время обязательно носили бороды, кажется преувеличенным. До XVI в. ношение бороды, как и темный цвет одежды, не было обязательным даже для духовенства (Гиляровская, с. 103 – 105). На древних книжных иллюстрациях часты изображения безбородых мужчин (в частности, новгородский биричь – лицо должностное – также без бороды). Все же бороду до XVIII в. носило, видимо, большинство мужчин. В одном акте XVII в. перечислены приметы нескольких десятков шуян. Более двух третей из них носили бороды (писец дополнял, велика или мала борода и какого цвета); о безбородых сказано, кто бреет бороду, кто «сечет» (вероятно, подстригает) (АШ № 51, с. 95 – 96). Носить бороду, скорее всего, было принято у людей солидных, на возрасте. Мужчины помоложе могли и не носить бороды. Бороду и волосы полагалось отпускать также опальным. В случаях не стриглись, не брились и не причесывались. Можно думать, что в более ранние времена это было вообще знаком печали, траура.
Введя обязательное бритье бород для дворян и военных, Петр I разрешил мужчинам, принадлежавшим к другим сословиям, носить бороду; но за такое разрешение с более зажиточных взимался единовременный взнос, свидетельством об уплате которого являлся специальный жетон с надписью: «За бороду деньги взяты».
Девушки носили волосы либо распущенными, либо заплетали их в одну косу не туго, так как красивой считалась толстая и длинная коса; иногда волосы завивали – «гладковолосая девка» по тогдашним представлениям могла принести вред окружающим. (Об этом упоминали некоторые заговоры) (АГО 2, № 65, л. 8 об.). «Бабья» прическа – обычно две заплетенные косы. Но были и иные моды: собирать в пучок незаплетенные волосы, а в Новгороде одно время женщины даже брили головы, но это порицалось церковью (Ключевский, 1867, с. 192). Во всех случаях, как уже сказано, волосы женщин тщательно закрывались головным убором.
Очень стойкой оказалась манера женщин злоупотреблять косметикой – белилами, сурьмой и пр. Еще в XVI в. Флетчер заметил, что белила покрывают лица русских женщин сплошь, а сурьмой наведены глаза, брови (Флетчер, с. 125). «Белила, румяна и сурьма, – писал на два с половиной столетия позже о московских мещанках В. Г. Белинский, – составляют неотъемлемую часть их самих, точно так же, как стеклянные глаза, безжизненное лицо и черные зубы. Это мещанство есть везде, где только есть русский город, даже большое торговое село» (Белинский, с. 69). Подобные сведения, но без такой эмоциональной окраски поступали в Географическое общество из некоторых северных русских городов в середине XIX в., о чем уже говорилось.
Однако эта столь сильно возмущавшая В. Г. Белинского манера была свойственна не одним мещанкам. Из «Евгения Онегина» мы узнаем, что белилами не гнушались и дворянки («Все белится Лукерья Львовна»,- – сказано о какой-то московской барыне (глава VII, строфа 45)). На то, что всякие косметические снадобья были в большом ходу, указывают частые находки в культурном слое городов XVIII – первой половины XIX в. характерных аптечных банок для этих притираний. Такая порожняя банка даже служила А. С. Пушкину чернильницей.

СОСЛОВНАЯ И ФОРМЕННАЯ ОДЕЖДА
Знаковые функции одежды особенно ярко проявлялись в костюме высших сословий. Не раз упоминались уже характерная княжеская шапка, золотые пояса новгородских «господ», горлат-ные боярские шапки, золотные шубы и пр.
Костюм богатого горожанина вообще был весьма престижным. Чрезвычайно важным считалось в торжественных случаях быть в русском платье даже иноземцам. Например, Марина Мнишек венчалась в 1606 г. в Москве в Успенском соборе с Лжедмитрием I по настоянию бояр в русском платье. Позднее парадная русская одежда выдавалась некоторым иноземным послам специально для торжественного представления государю. Г. Котошихин упоминал «на послах шубы атласные золотные на куницах и на белках, да однорядки суконные красные с кружевы, кафтаны камчатные исподние, шапки, сапоги». Мы видим здесь полный комплект русской мужской верхней одежды. Котошихин отмечал, что по улицам послы ехали при этом в однорядках; у царя с них снимали однорядки и надевали шубы (Котошихин, с. 52, 54) (ср. рис. 15, /).
Реформы одежды конца XVII – начала XVIII в. весьма серьезно повлияли на отношение к манере одеваться в общественных местах. Люди служащие не могли появляться в «присутствии» в старинной одежде, но обязаны были надевать «немецкое» платье, парики, а с появлением гражданской формы – и форменные мундиры, о которых речь впереди. Естественно, что и для посетителей разного рода учреждений более престижной стала новая одежда. На ассамблее гости – мужчины и женщины – могли быть одеты скромно в смысле ценности наряда, но обязательно по-европейски. В церкви же, вероятно, можно было увидеть и новые, и традиционные костюмы, и сам Петр I, входя в церковь, снимал не только шляпу, но и парик (Покровский, с. 241).
Что же касается народных гуляний, хороводов и т. п., то здесь продолжал господствовать традиционный костюм. Для большинства горожан «немецкое» платье не было обязательным и в конце XVIII в. «Кто про себя живет и от других не зависит, – писал И. Георги, – может без всякого поругательства одеваться по древнему обычаю и столь странно, как ему угодно» (Георги, с. 604 – 605). Подобную картину можно было видеть и в Москве.
Все же политика правительства в XVIII в. оказала серьезное влияние на изменение манеры одеваться: ношение европейской одежды распространялось.
Большое влияние на развитие эстетических представлений б одежде и на понятие о престижности костюма оказало введение разного рода форменной одежды. Прежде всего это была военная форма. Возникнув в глубокой древности в связи с необходимостью различать по внешности бойцов враждующих сторон, командиров и бойцов (первые упоминания о таких различиях на Руси относятся к X в. и связаны, в частности, с новгородцами и киевлянами ) (Рабинович, 1974, с. 94 – 96), форменная военная одежда получила более широкое распространение в XVI – XVII вв., когда было учреждено стрелецкое войско. Стрельцы получали казенную форменную одежду – шапку-колпак с узкой меховой опушкой, длинный (до лодыжек) кафтан, сапоги (см. рис. 15, 2), причем каждому стрелецкому «приказу» (полку) было присвоено особое сочетание цветов шапки, кафтана (и петлиц), сапог. Э. Пальмквист приводит сведения о 14 вариантах такой формы (например, кафтан красный с малиновыми петлицами, шапка темно-серая, сапоги желтые; кафтан рудо-белый с зелеными петлицами, шапка малиновая, сапоги зеленые. – Гиляровская, с. 92 – 94). Кроме стрельцов, форменную одежду имели в XVI – XVII вв. также царские телохранители – рынды, в торжественных случаях надевавшие белые кафтаны и высокие белые же шапки, жильцы – как мы бы сейчас сказали, конная гвардия, разного рода возницы. Последние назывались терлишниками, так как носили особого рода терлики с изображением двуглавого орла на груди и на спине (Левинсон-Нечаева, 1954, с. 314 – 318). Все это было платье традиционного рус- ского покроя. Особенное значение в городском быту приобрела стрелецкая форма, так как стрельцов было много и в мирное время они смешивались с горожанами, занимаясь ремеслами и торговлей. Городская улица или торг пестрели в ту пору стрелецкими кафтанами.
В конце XVII в. Петр заказывал для своих «потешных» какие-то особые «потешные кафтаны» (как думают исследователи, просто более короткие, чем стрелецкие. – Левинсон-Нечаева, 1954, с. 326), но затем ввел для солдат форму европейского образца. С ликвидацией стрелецких полков в военной форме исчезли последние черты традиционной русской одежды. Форма же европейского образца распространилась широко. В XVII – XIX вв. русская военная форма была ярких цветов, с высокими головными уборами и множеством украшений. Защитная военная форма появилась позднее рассматриваемого нами периода. Вслед за военной формой распространилась форма гражданская, также европейского покроя. Ее носили многочисленные чиновники различных ведомств. И. Георги описывает, в частности, мундир Санкт-Петербургской губернии, который в конце XVIII в. носили все служащие, кроме почтовых, и «знатные мещане»: светло-синий кафтан с блестящими пуговицами, «исподнее же платье белое» (Георги, с. 604). Форма была присвоена и воспитанникам казенных учебных заведений.
В задачу настоящей работы не входит характеристика различных вариантов военной и штатской форменной одежды (см., например: Висковатов; Зайончковский, № 865 – 867, 869, 1909). Для нашей темы важно лишь то, что в городах – как столичных, так и губернских и уездных – повсюду встречались люди, одетые в форменные мундиры, и что престиж формы был очень высок в России, пожалуй даже выше, чем в Западной Европе. Если, например, во Франции придворный костюм был не военный, то в России в военном мундире можно было явиться и ко двору, и в театр, и на бал (Лотман, с. 157). Вспомним рассуждения по этому поводу грибоедовского Скалозуба. Известна приверженность к мундиру самого царя Николая I, выражавшего, например, неудовольствие тем, что А. С. Пушкин появился при дворе в штатском и избегал надевать мундир камер-юнкера.
К форменной одежде тяготели высшие круги горожан – не только дворяне, но и некоторые представители буржуазии, охотно надевавшие разного рода мундиры, присвоенные каким-либо почетным должностям. Что же касается рядовых горожан, то их традиционный костюм изменялся под влиянием моды, как о том говорилось выше. Древняя традиция сказывалась и в том, что мужчины по-прежнему часто по разным случаям, например при встрече со знакомыми, обнажали голову (у военных от этого обычая осталось приветствие – «отдача чести» прикладыванием руки к головному убору) и могли, хотя это встречалось не часто, появляться на улице вообще без головного убора. Женщины же обязательно должны были быть на людях (и особенно в церкви) с закрытыми волосами. И сохранившаяся до нашего времени «привилегия» дам не снимать, например в гостях, головного убора выглядит совсем иначе, если вспомнить древние представления о вредоносности женских волос. И конечно, как и в древности, высок был престиж кожаной обуви. Мы уже видели, что корреспонденты Географического общества отмечали лапти как обувь стариков и бедняков. Шуточная подблюдная песня, записанная в середине XIX в. в г. Торопце, содержит пикировку подружек: женихи «к тебе будут в лаптях, ко мне – в сапогах» (Семевский, 1864, с. 67).
Духовные лица в быту одевались так же, как и их прихожане, но поверх обычного платья священники носили в XVII в. однорядку, а в XVIII – XIX вв. – рясу с широкими воротом и рукавами. Под нее надевали подрясник – более узкую одежду с длинными рукавами. Дьячки и вообще низший церковный причт носили подрясник как повседневное платье. Однако костромской епископ еще в 1801 г. писал, что священники (особенно сельские) зачастую не имеют ряс и, приходя к нему на прием, берут рясу напрокат у консисторских служащих «и даже один другому в сенях у меня передают, чтобы, прикрывши подлую гуню чужою рясою, и можно было явиться ко мне без взыскания» (КС, т. II, с. 37 – 38). У каждого сословия, стало быть, были свои требования к одежде, в которой прилично было показаться на людях, пойти на прием к начальству и т. п. Словом, костюм воспринимался современниками как целая система разнообразных знаков. В частности, в четвертый из рассматриваемых нами периодов костюм воспринимался и как характеристика взглядов того, кто его носил, на развитие общества, его культуры. Отношение к этой проблеме революционно-демократической интеллигенции сформулировал в середине XIX в. В. Г. Белинский: «Положим, что надеть фрак или сюртук вместо овчинного тулупа, синего армяка или смурого кафтана еще не значит сделаться европейцем; но отчего же у нас в России и учатся чему-нибудь, и занимаются чтением, и обнаруживают и любовь и вкус в изящным искусствам только люди, одевающиеся по-европейски? Что ни говори, а даже фрак с сюртуком – предметы, кажется, совершенно внешние, немало действуют на внутреннее благообразие человека. Петр Великий это понимал и отсюда его гонение на бороды, терлики, шапки-мурмолки и все другие заветные принадлежности московитского туалета» (Белинский, с. 55). Иными были представления правящих кругов в начале XX в.: в определенные, установленные дворцовым этикетом торжественные дни сама императрица и придворные дамы одевались в «русские» костюмы. В то время и среди передовой русской интеллигенции вошло в моду одеваться «по-русски»: носить смазные сапоги (заправляя в них брюки), косоворотку, поддевку. Достаточно вспомнить В. В. Стасова, Л. Андреева, М. Горького, Ф. И. Шаляпина. Но интеллигенция носила простонародный городской костюм, а придворные – «боярское» платье.



_________________
...Якiй ты в чорта лыцарь, коли голою сракою їжака не вбъешь?!
Не в сети
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: Рабинович М.Г.
СообщениеДобавлено: Январь 16th, 2010, 2:54 am 
Гуру Карательной Реконструкции
Аватара пользователя

Зарегистрирован: Ноябрь 28th, 2009, 8:41 pm
Сообщения: 1206
Откуда: Оттава
Имя: Олег Шиндлер
Интересующие направления: Доспехи и Оружие
Боевая ориентация: Боевой
Боевые предпочтения: Бугурт
ПРИЛОЖЕНИЕ III
КОМПЛЕКТЫ ОДЕЖДЫ ГОРОЖАН (обзор источников XVI – XVII вв.)
Источники XVI – XVII в. содержат перечни предметов, дающие представление о комплекте городской одежды. Так, в кабальной записи нижегородского посадского человека, данной в 1684 г., говорится, что по отбытии срока службы хозяин должен «дать в наделок мне Лексею и жене моей и детям нашим платья: кафтан шубной, кафтан сермяжной, шапку, рукавицы, сапоги», для жены – «телогрею, растегай (сарафан? – М. Р.) кумашный, треух, башмаки, чюлки и детям нашим по тому ж (АЮБ III, № 360, стб. 429). Обычай этот – отпуская работника, «обуть, одеть как в людях ведется» – был, видимо, очень стойким и распространенным. Мастер-ремесленник по окончании срока ученичества должен был снабдить ученика не только необходимыми инструментами, но и одеждой. В некоторых записях оговаривается более подробно: «шуба новая, кафтан серый новый», «шуба, кафтан сермяжной, шапка, сапоги». Иногда упоминается и нижнее платье – рубаха, порты (Тальман, с. 70). В других же случаях, например в одной рядной записи из Новгорода 1684 г., говорилось, что ученик получит от мастера только верхнее платье, а «рубашки и порты отцовские» (АЮБ, № 205, с. 216 – 217). В 1623 г. шуйский иконник жаловался, что сбежавший ученик «снес» у него комплект одежды: кафтан шубный, зипун сермяжной, шапку синюю сукно иастрафилно с пухом, сапоги, штаны сермяжные» (АШ, № 22, с. 40 – 41). Поручная грамота о явке в суд г. Углича в 1675 г. перечисляет все те же вещи: иг.ппку с пухом, кафтан сермяжный, кафтан шубный, рукавицы, опояску – ценой три рубля с полтиной (АЮ, № 307 – IV, с. 323).
В середине XVI в. один новгородец заложил за 6 р. «однорядку багрову аспидну пояс на ней золот, пуговицы тафтяны, телогрею кунью под камкою, камка на червчатой земле узорчата шелк рудожелт, торлоп белей череви а на нем камка куфтерь голуба, вошвы оксамитны золоты, ожерелье женское на черной тясме делано серебром волочоным, запястья серебром шиты да золоты, птур (каптур? – М. Р.) – все новое» (ДАИ, т. I, № 51 – VIII, с. 76). Если не считать однорядки, которая могла быть и женской и мужской, перед нами комплект верхней женской одежды. В 1576 г. стрелецкий сотник заложил Спасо-Прилуцкому монастырю за 16 р. шубку «женскую зелену брюкишну, летник камчат червчат вошвы бархат с золотом зелен, торлоп куней, а на нем поволоки дороги лазоревы вошвы бархат цветной, каптур соболей наголной да две скатерти, одна шита, а другая браная» (АЮ, № 248, с. 266). Здесь тоже полный комплект богатой женской одежды. Поздней осенью 1644 г. в посаде Большие Соли (б. Костромской уезд) кабацкие откупщики зазвали в гости, а потом ограбили некоего А. К. Дерябина. Кроме пояса, взяли вишневую однорядку с серебряными позолоченными пуговицами, желтую дорогиль-ную ферязь с шелковыми червчатыми завязками и кистями, лазоревую епанчу, червчатую, с соболем, шапку (Селифонтов, разд. А, № 36, с. 6).
Н. И. Костомаров приводит гардероб подьячего Красулина, сосланного в XVII в. в г. Колу: 2 пары штанов, 3 кафтана, 3 однорядки, 1 ферязь, 2 стоячих ожерелья и 4 шубы, из них одна особенно нарядная – крыта камкой с серебряным кружевом и пуговицами (Костомаров, с. 811). В данном случае это, по-видимому, была своеобразная служебная одежда приказного.
В описи очень богатого приданого дочери В. И. Бастанова, которую выдавали в 1668 г. в г. Шуе за стольника князя Ф. Ф. Щербатова, выделен специальный раздел, где перечислены вещи, предназначенные в качестве традиционных «мыленных даров» новобрачному. «Да к мыльне платья: сорочки с порты и ожерельем, ожерелья низаны на шести концах, с пуговицы 2 яхонта лазоревые да изумруд, закрепки зерны бурмицкими, охабень объяринный бруснишной с кружевом серебряным, обрасцы низаные, ферези атлас цветной на соболях, нашивка кизилбашская, кафтан, атлас желтой холодной, пуговицы обнизные, ожерелье стоячее обнизное, шапка зеленая бархатная с обшивкою и с петли жемчужными, штаны камчатые червчатые, чулки толковые, башмаки червчатые» (АШ, № 103, с. 188). Это полный (за исключением шубы) комплект богатейшей мужской одежды, которую не стыдно было надеть и князю Щербатову. Нижнее белье – сорочки и порты, вероятно, еще верхняя, богато расшитая сорочка (употреблено множественное число), к ней, наверно, то роскошное с драгоценными камнями ожерелье, которое описано так подробно, и красивые шелковые штаны, шелковые чулки и красные башмаки. Верхняя одежда – желтый атласный кафтан с другим жемчужным ожерельем. Так князь мог ходить дома, а выходя на улицу, надевал еще соболиную атласную ферязь или охабень брусничного цвета и зеленую бархатную шапку (а может быть, и ферязь и охабень). Впрочем, в парадной обстановке князь и дома мог быть одет во все упомянутые предметы сразу.
В богатом приданом зачастую не значатся сарафаны (АЮБ, т. III, № 328 – IV, V, стб. 266 – 314; 334 – VI, VII; 336 – V). Но обычай перечислять телогреи и шубы через одну (например, в Волхове в 1695 г. – АЮБ, т. III, № 334 – VIII, стб. 298 – 300), причем телогрея иногда «холодная», позволяет все же думать, что здесь описан какой-то вариант и сарафанного комплекса – женского костюма, причем телогрея и шуба составляли один комплект. Например, в Пензе в 1701 г. девушка из рода Юматовых получила в приданое киндячную шубу на заячьем меху, киндячную же телогрею, камчатную новую шубу на белках, шапку польскую с куницей, куний же треух, 20 полотенец, 20 рубах, 2 креста, 2 пары серег и, как часто делалось, постель – перину, изголовье, 2 расшитые простыни и баранье (меховое?) одеяло (АЮБ, т. III, № 334 – IX, стб. 300 – 302). В очень богатом приданом бывало по нескольку комплектов постелей: каждая с особым шитьем.
В конце XVI в. Д. Флетчер описал довольно подробно мужской и женский костюм. Мужскую рубаху, «изукрашенную шитьем потому, что летом они дома носят ее одну», распашной шелковый зипун длиной до колен, узкий длиной до лодыжек кафтан «с персидским кушаком, на котором вешают ножи и ложку», подбитую мехом ферязь или охабень, очень длинный, с рукавами и воротником, украшенным каменьями (вероятно, речь идет об «ожерелье»). Поверх всего, как пишет Флетчер, надевалась однорядка из тонкого сукна без воротника. На ногах – сафьяновые сапоги с онучами. Иностранец заметил также манеру носить на голове богато вышитую тафью, которую он называет «ночной шапочкой». «На шею, всегда голую, – пишет он также, – надевается ожерелье из драгоценных камней шириною в три и четыре пальца» (Флетчер, с. 125). От англичанина не ускользнули и социальные различия: «У бояр платье все золотое, у дворян иногда только кафтан парчовый, а все остальное суконное». «Мужики» (вероятно, все же горожане, а не крестьяне, как следует из дальнейшего описания) одеты очень бедно; под однорядкой у них кожух «из грубого белого или синего сукна», на голове – меховая шапка, на ногах – сапоги (Флетчер, с. 126 – 127). «Женщина, когда она хочет принарядиться, надевает красное или синее платье и под ним теплую меховую шубу зимою, а летом только по две рубахи, одна на другую, и дома и выходя со двора. На голове носят шапки из какой-нибудь цветной материи, многие также из бархата или золотой парчи, но большею частью повязки. Без серег серебряных или из другого металла и без креста на шее вы не увидите женщины, ни замужней, ни девицы». К женскому наряду Флетчер возвращается несколько раз. Особенно много внимания он уделил головному убору. На голове женщин, пишет он, повязка из тафты, чаще – красной, поверх нее – белый убрус, затем – шапка «в виде головного убора из золотой парчи» с меховой опушкой, жемчугом и каменьями. «С недавнего времени перестали унизывать шапки жемчугом (речь идет, вероятно, о женщинах высшего круга. – М. Р.), так как жены дьяков и купцов им подражают». В ушах женщин серьги «в два дюйма и более». Летом носят «полотняное белое покрывало, завязываемое у подбородка, с двумя висящими кистями», унизанное жемчугом. В дождь женщины носят шляпы с цветными завязками. На шее – ожерелье, на руках – запястья «шириной пальца в два». Из верхней женской одежды Флетчер описывает ферязь, поверх которой надевают летник с широкими рукавами и парчовыми вошвами, на него – еще опашень с рукавами «до земли». Золотые и серебряные пуговицы были, по словам Флетчера, «с грецкий орех». Наряд дополняли сапожки из белой, желтой, голубой или иной цветной кожи, вышитые жемчугом (Флетчер, с. 125 – 127). Мы видим, что иностранец не всегда мог разобраться в названиях, покрое и порядке разнообразных верхних мужских и женских одежд (например, поверх шубы надевали, видимо, не платье), в сложном устройстве женского головного убора, но в целом наблюдательность позволила ему составить верное представление о городском костюме.
Домострой перечисляет предметы одежды, которые шьются в домашних условиях. Кроме упомянутых уже нижних и верхних («красных») рубах, портов, сарафанов, кафтанов и летников, названы шуба, терлик, однорядка, кор-тель, каптур, шапка, ноговицы. Не упущено указание, когда лучше стирать: «Коли хлеба пекут, тогда и платье моют». «Красные» рубашки и лучшее платье моют мылом и золой, полощут, сушат, катают (утюги тогда не были известны). Выгода двойная: экономия дров и зола под рукой. Есть, конечно, и рекомендация, как хранить одежду и украшения: «А постеля и платья по гряткам (полкам. – М. Р.) и в сундуках и в коробьях и оубраны, и рубашки, и ширинки все было бы хорошенько и чистенько и беленько оуверчено и оукла-дено и не перемято... а саженье, и мониста, и лутшее платья всегда бы было в сундуках и в коробьях за замком, а ключи бы (хозяйка. – М. Р.) держала в малом ларце». А платье похуже – «ветчаное, и дорожни, и служни» (упомянуты епанчи, шляпы, рукавицы) – полагалось держать в клети (Д., ст. 31, с. 29; ст. 29, с. 28; ст. 33, с. 31; ст. 55, с. 53).
В г. Воронеже в конце XVII в. в домах посадских людей описаны короба, в которых среди прочего имущества оказались рубахи мужские и женские, кодман, тулуп бараний, шапка мужская с соболем, сарафаны (у одной женщины – шесть штук), золотые сороки, серьги, мониста, перстни, цепи, головные платки, заготовки сапог и пр. (ТВорУАК V, № 2750/1524, с. 331 – 333). По этому подробному перечню можно судить отчасти о женском костюме (рубашка, кодман; сорока, платок, сапоги), а главное – о том, что в хозяйстве горожанина было все для тканья, шитья и вышивания одежды и даже заготовки сапог. Дорогие привозные материи и меха Домострой рекомендует покупать сразу в больших количествах (разумеется, учтя рыночную ситуацию) (Д., ст. 16, с. 14; ст. 41, с. 39 – 40).
Иногда и в крестьянской клети могло по каким-либо причинам храниться имущество феодала. В 1638 г. ярославская помещица М. А. Тулова подала челобитную о такой краже у своего крестьянина. Среди украденного оказались: «летник киндяшный, да летник дорогильный с вошвами, телогрея кин-дяшная на зайцах, телогрея дорогильная червчатая на белках, ожерелье жемчужное пуговицы серебряны позолочены, ожерелье черная тесьма с пуговицами ж, монисто, на нем 15 крестов, 15 перстней серебряных, шапка женская шита по атласу червчатому, трои серги, полотен тканых 30, рубашек женских 20 да стайных рубахи 2, рубашек мужских 3 – две шиты в петли, а третья – в пришивку, два пояса шитьи с кистями, два убруса шитые» (Селифонтов, разд. А, № 32, с. 76). Среди всего этого имущества выделяются как будто бы два женских костюма – киндячный (летник и телогрея) и суконный (дорогильный – тоже летник и красная телогрея). К каждому костюму – свое ожерелье. А вот что могло храниться в доме феодала Андрея Аристова. Разбойники похитили у него в числе прочего имущества одежду мужскую, женскую, детскую и «людскую», т. е. в данном случае, видимо, одежду дворовых. Наверное, барину принадлежали, по крайней мере, 6 из 16 рубах – те, что были шиты золотом, кафтан, 2 шубы, шапка, 2 треуха. Барыне принадлежали 5 рубах, 4 сарафана, 10 кокошников, телогрея, охабень, шуба и украшения – кресты, перстни, серьги. Детям – 2 из упомянутых выше рубах, 2 кафтана, шуба. Слугам – рубахи, сарафаны, 3 сермяжных и 4 овчинных кафтана (АЮБ, т. III, № 329, стб. 120 – 272). Если такой запас одежды должен был держать, видимо, не очень богатый феодал, то можно представить, каковы были хранилища одежды при великокняжеском и царском дворах, откуда выдавалось роскошное платье дворянам и детям боярским для участия в различных церемониях.



_________________
...Якiй ты в чорта лыцарь, коли голою сракою їжака не вбъешь?!
Не в сети
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
 Страница 1 из 1 [ Сообщений: 7 ] 


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  

cron